Возвращение домой всегда было для Кати моментом тихого облегчения. Пусть дома тесно, пусть вечно недовольная свекровь Светлана Петровна ждет в своей комнате, но это свой порог. Свой угол, где пахнет детством ее детей и привычным яблочным пирогом.
В тот вечер она вернулась поздно. Долгая прогулка с младшим в парке, поход в магазин с тяжелыми пакетами. Восьмилетний Артем толкнул входную дверь, звонко крикнув: «Мы дома!», и помчался снимать кроссовки. Пятилетняя София устало висела на маминой руке. В прихожей пахло ванилью и жареным луком — странное сочетание, означавшее, что на кухне кто-то уже хозяйничал.
И тут Катя услышала голоса. Из-за приоткрытой двери кухни доносился ровный, металлический тембр Светланы Петровны и легкий, хихикающий смешок ее дочери Марины. Катя сделала шаг, чтобы поприветствовать их, но рука сама потянулась к Софии, заставляя девочку замереть. Что-то в интонации заставило ее сердце сжаться.
— Она, конечно, нагуляется, — говорила свекровь. — Дети устали, это да. Но разогреет ужин, накормит. Это ее дело.
— Еще бы, — отозвался голос Марины. — У тебя же голова болит, мам. Ты не должна напрягаться. Пусть Катя работает.
Катя застыла. Пакеты в ее руках стали невыносимо тяжелыми. Артем, не чувствуя атмосферы, грохнул дверцей шкафа в прихожей. Из кухни на секунду стихли.
— Ничего, — сказала тогда Светлана Петровна, понизив голос, но так, что он все равно резал воздух. — Это же Артемка. А Катька… Она молодая, сильная. Ей всего тридцать пять. Пусть трудится. Ей не в тягость.
И тогда прозвучало. Фраза, сказанная Мариной с такой легкой, снисходительной убежденностью, словно она объявляла непреложную истину:
— Да, мама, Катька молодая. Ей всего тридцать пять лет. Все приготовит и уйдет. Мы тут с тобой спокойно посидим, чайку попьем. Нечего ей тут со своими детьми под ногами мешаться.
В ушах у Кати зазвенело. «Катька». Не Екатерина, не Катя. «Катька». Как будто о прислуге. Как будто о безликом, удобном инструменте, который должен выполнить функцию и исчезнуть. «Приготовит и уйдет». Из ее же кухни. Из ее же дома.
София дернула ее за подол пальто.
— Мама, я хочу пить.
Но Катя не могла пошевелиться. Она видела отрывок коридора, край своей кухонной тумбы, и эти образы плыли перед глазами, как в дурном сне. Она слышала, как внутри нее с тихим, чистым звуком ломается какая-то последняя, очень важная опора. Та опора, которая годами держала ее терпение: «Свекровь старенькая, надо помогать», «Мужу тяжело между двух огней», «Главное — чтобы в семье мир».
Какой мир? Мир, в котором о ней, о матери ее детей, о той, кто платит половину ипотеки и встает к плите после работы, говорят «приготовит и уйдет»?
Артем выглянул из прихожей.
— Мам, что ты стоишь?
Его голос вернул ее в реальность. Медленно, очень медленно, она поставила пакеты на пол. Руки дрожали. Она сделала глубокий, почти беззвучный вдох и выдох. Потом наклонилась к Софии.
— Пойдем, солнышко, я тебе водички налью в твою чашку, — сказала она на удивление ровным, спокойным голосом.
Она вошла на кухню. Две женщины за столом умолкли, повернув к ней удивленные лица, будто пойманные на месте преступления. На столе стоял ее же, катин, свежеиспеченный яблочный пирог, уже разрезанный. И ее же лучший сервиз.
— О, Катя, вернулась, — первая оправилась Светлана Петровна, ее лицо моментально приняло привычное выражение вежливой снисходительности. — Мы тут с Мариночкой чайку пьем. Пирог твой попробовали. Недурственно.
— Спасибо, — тихо сказала Катя. Она не смотрела на них. Она налила дочке воды, помогла ей снять куртку. Руки выполняли действия автоматически.
— Алексей скоро будет? — спросила Марина, откусывая кусок пирога.
— Не знаю, — ответила Катя. — Не звонил.
Она увела детей из кухни, чувствуя на спине два пристальных взгляда. В своей комнате, помогая Софии переодеваться, она поймала свое отражение в зеркале шкафа. Бледное лицо, слишком большие глаза. И в этих глазах уже не было растерянности или обиды. В них стоял холодный, кристально ясный и очень тяжелый глянец. То самое чувство, когда внутри все обрывается и падает в тишину, а на поверхности — ледяное, абсолютное спокойствие.
Она вынула телефон. Ни одного сообщения от Алексея. «Задерживаюсь. Не жди ужина». Она положила телефон на тумбочку. Звонок, крик, истерика — это было бы понятно. Это было бы по-человечески. Но она молчала. И это молчание, родившееся за дверью, было страшнее любого крика. Оно уже что-то решало. Что-то безвозвратное.
Ночь прошла в неестественной, гулкой тишине. Алексей пришел поздно, на цыпочках прошел в спальню и почти сразу уснул, пахнувший чужим офисом и усталостью. Катя лежала на спине, уставившись в темноту потолка, и слушала этот сонный храп. Каждый вдох казался ей предательством. Здесь, в двух шагах, спит человек, который должен был быть ее стеной, а оказался просто дверью — дверью, за которой о ней говорят как о прислуге. И он эту дверь не закрыл.
Утро началось как обычно, но каждое движение Кати было отточено, лишено привычной суеты. Она разбудила детей, помогла Софии одеться, налила им кашу. Руки делали все сами, а голова была пустой и холодной, будто ее выдули изнутри ледяным ветром.
Алексей вышел на кухню, потягиваясь. Он поцеловал в макушку Софию, потрепал Артема по волосам. Потом посмотрел на Катю, которая молча мыла сковородку.
— Доброе утро. Что-то я голодный как волк, — сказал он, пытаясь поймать ее взгляд. — Что у нас на завтрак?
Катя повернулась. Положила перед ним тарелку с омлетом. Без улыбки.
— Спасибо, — он сел, явно ожидая большего. Ожидая ее обычного «Как спал?» или «Кофе будешь?». Но она снова отвернулась к раковине.
— Кать, ты как? — спросил он, начиная чувствовать неловкость. — Вчера все нормально прошло? Мама говорила, сестра заходила.
При этих словах Катя медленно вытерла руки полотенцем. Повернулась и облокотилась о столешницу. Ее лицо было спокойным, почти бесстрастным.
— Все прошло прекрасно, — сказала она ровным, без интонации голосом. — Твоя мама и сестра прекрасно провели время. Пили чай с моим пирогом. Обсуждали планы.
Алексей почувствовал подвох, но не понял, откуда ждать удар.
— Ну и отлично. Маме надо общение, она одна целыми днями…
— Они обсуждали меня, Алексей, — перебила она его. Тихим, но таким твердым голосом, что он замолчал, с ложкой в руке. — Сидя на моей кухне, за моим столом. Марина сказала твоей матери буквально следующее: «Катька молодая, ей всего тридцать пять. Все приготовит и уйдет».
Она сделала паузу, давая словам просочиться в сознание. Алексей смотрел на нее, пытаясь сообразить, как реагировать.
— Ну… Ты же понимаешь, они не хотели тебя обидеть, — начал он неуверенно, отводя взгляд в тарелку. — Марина всегда так, болтушка. А мама… Она просто не думает, что говорит. Возраст.
— Не думает? — Катя тихо рассмеялась, и в этом смехе не было ни капли веселья. — Она думает, Алексей. Она думает очень хорошо. Она думает, что я — обслуживающий персонал в этом доме. Что я должна приготовить, накормить, убрать и исчезнуть, чтобы не мешать вашему семейному кругу. И твоя сестра с этим полностью согласна.
— Да перестань нагнетать! — он повысил голос, больше от беспомощности, чем от злости. — Какие глупости! Тебе просто показалось, ты все слишком близко к сердцу принимаешь!
— Я ничего не принимаю, — холодно ответила она. — Я констатирую факт. Я стояла в прихожей и слышала каждое слово. И знаешь что меня поразило больше всего? Даже не их наглость. А то, что это — норма. Для них это абсолютно нормальная схема. Я — функция. Удобная, бесплатная функция по имени «Катька».
Алексей отодвинул тарелку. Омлет ему больше не хотелось.
— Что ты хочешь от меня? Чтобы я пошел и устроил скандал своей старой матери? Она же не переживет! У нее давление!
— Я не хочу скандала, — сказала Катя. Она смотрела на него, и в ее глазах он, наконец, увидел ту самую ледяную пустоту, которая так его испугала. — Я хочу, чтобы ты услышал. Услышал и признал: то, что произошло — это унизительно. И это неправильно. Мне не нужны твои разборки с матерью. Мне нужно твое простое человеческое понимание. Хотя бы кивок. Хотя бы: «Да, Катя, это мерзко, прости, что ты это услышала».
Но он не кивнул. Он завелся снова, потому что проще было злиться, чем признать свою косвенную вину, свое многолетнее нежелание вникать.
— Понимание? Ты с ума сошла! Ты требуешь от меня понимания, когда мать одна, старая, больная! Она нам готовила, стирала всю жизнь! А теперь мы ей не можем создать спокойную старость? Из-за каких-то обидных слов? Да она, может, и не помнит уже, что сказала!
Катя слушала этот поток оправданий. Ее лицо не дрогнуло. Когда он закончил, выдохнув, в кухне повисла тишина, нарушаемая только щелчком ложки Артема о тарелку.
— Я все поняла, — тихо сказала Катя. — Спасибо за разъяснение.
Она отошла от столешницы, подошла к детям.
— Артем, София, заканчивайте. Пора собираться в школу и сад.
Она помогала им надеть куртки, завязать шапки, и делала это с такой сосредоточенной нежностью, будто это было самым важным делом в мире. Алексей сидел за столом и смотрел ей в спину. Он ждал слез, крика, хлопанья дверьми — всего того, что обычно бывало после их ссор и что потом можно было бы загладить цветами или извинениями. Но была только эта оглушительная, вежливая тишина.
Когда дети были готовы, Катя взяла сумки и ключи.
— Я их отвезу, потом на работу, — сказала она, не глядя на него. — Ужин в холодильнике. Разогреешь себе и твоей маме.
— Катя, подожди…
Но она уже вышла в прихожую, и через секунду хлопнула входная дверь. Не громко. Просто четко. Как крышка гроба.
Алексей остался сидеть за столом перед остывшим омлетом. Чувство вины, острое и неприятное, начало медленно подползать к горлу. Но он тут же прогнал его. Нет, он прав. Он обязан защищать мать. Катя просто слишком эмоциональная, не может понять простых вещей. Она остынет, вернется, все уладится. Так было всегда.
Он не услышал главного. Не услышал тихого звона того самого последнего стеклышка терпения, которое разбилось прошлым вечером. И уже ничего нельзя было склеить.
Катя вернулась домой позже обычного. После работы она заехала в кафе, выпила одинокий капучино, глядя в окно на сумеречный город, и просто сидела. Эта пауза, это тихое время вне стен квартиры были ей необходимы, чтобы собрать вокруг себя невидимую, но прочную броню.
Когда она открыла дверь, в прихожей пахло жареной картошкой и луком — явно готовил Алексей. Из гостиной доносились звуки телевизора и смех детей. На вешалке, поверх ее легкого пальто, висело плотное драповое пальто Светланы Петровны — знак того, что свекровь сегодня не в своей комнате, а в общем пространстве. Испытание начиналось.
Катя сняла обувь, повесила сумку и прошла в свою с детьми комнату, чтобы переодеться. Она не пошла на кухню здороваться. Это было первым нарушением негласного протокола.
Через пять минут в дверь постучали. Вошел Алексей. На нем был ее клетчатый фартук, что выглядело нелепо и трогательно одновременно.
— Ты дома. Хорошо. Мы тут с мамой поужинали. Дети накормлены. Для тебя оставил в духовке, — сказал он с натянутой улыбкой, пытаясь воспроизвести модель обычного вечера.
— Спасибо, — кивнула Катя, разбирая белье из стиральной машины.
— Ты… не хочешь поесть? Мама в гостиной, хочет чаю выпить.
В этом и была суть. Не «давай поужинаем вместе», а «мама хочет чаю». Функция снова вызывалась к исполнению.
— Я не голодна, — ответила Катя. — А чай вы сами прекрасно можете себе налить. Чайник электрический.
Алексей помолчал, переступил с ноги на ногу.
— Кать, давай не будем. Это же смешно. Выйди, посидим. Мама переживает, что ты обиделась.
— Я не обиделась, Алексей, — Катя посмотрела на него прямо. — Обижаются на глупости. Меня оскорбили. Это другая эмоция. И я не хочу сейчас сидеть в гостиной. Я хочу побыть с детьми. Иди, не мешай.
Он постоял еще мгновение, затем развернулся и вышел, не закрыв дверь. Катя медленно подошла и прикрыла ее. Щелчок замка прозвучал как тихий, но четкий выстрел.
Час спустя, когда дети уже умывались, Кате понадобилось пройти в ванную за чистым полотенцем. Путь лежал через гостиную. Она вошла, стараясь идти быстро, но спокойно.
Светлана Петровна сидела в своем вольтеровском кресле у телевизора. Алексей дремал на диване. Увидев Катю, свекровь выпрямилась и сделала свое классическое движение — поправила складки юбки на коленях, принимая официальный вид.
— Катерина, наконец-то. Мы тебя ждали. Подойди, пожалуйста, — сказала она сладковатым, но не терпящим возражений тоном.
Катя остановилась у порога.
— Мне нужно только полотенце, Светлана Петровна. Дети ложатся.
— Это займет минуту. Я хочу поговорить. Алексей мне кое-что пересказал. Насчет вчерашнего разговора с Мариной.
Алексей на диване напрягся, не открывая глаз. Он явно надеялся, что этот разговор как-то все «разрулит».
Катя повернулась к свекрови, держа руки скрещенными на груди.
— Я слушаю.
— Мне очень жаль, если ты что-то там неправильно поняла, — начала Светлана Петровна, глядя поверх Кати куда-то в пространство. — Марина — душа нараспашку, у нее с языка иногда срывается, сама не знает что. А я… в мои годы уже мысли вслух говорю. Мы вовсе не хотели тебя унизить. Ты — хозяйка здесь. Просто мы с дочкой решили, что тебе, наверное, и так тяжело с работой, детьми, не стоит тебя еще и нами грузить. Вот и все.
Это было мастерски. Отрицание обиды, снятие ответственности («сорвалось», «мысли вслух»), ложная забота и напоминание о статусе («хозяйка»), который тут же обесценивался предыдущими фразами. И финальный укол — «не стоит тебя грузить нами». Звучало как благородство, а на деле означало: «Мы — семья, а ты — обуза, которую мы вынуждены учитывать».
Катя слушала, не двигаясь. Раньше она бы начала оправдываться: «Да я не гружусь, что вы!» Раньше она бы проглотила эту ложку дегтя в бочке меда. Теперь нет.
— Я все правильно поняла, — сказала она тихо. — Поняла каждое слово. И ваш комментарий сегодня только подтверждает мою правоту. Вы не сожалеете о сказанном. Вы сожалеете, что я это услышала. Это большая разница.
Светлана Петровна аж подобрала губы в ниточку от неожиданности. Она ждала слезливого примирения, а не холодного анализа.
— Какая ты резкая стала, Катерина, — вздохнула она, переходя к тактике оскорбленного достоинства. — Я, старуха, пытаюсь найти к тебе подход, извиниться, а ты… Прямо стена какая-то.
— Да, — согласилась Катя. — Стена. Очень удобная метафора. Стены не чувствуют. Им можно все говорить. Они просто есть. Спасибо, что заметили. Теперь, если позволите, я пойду к детям. Спокойной ночи.
Она повернулась и вышла из гостиной, не дожидаясь ответа. За ее спиной воцарилась такая тишина, что был слышен только бубнящий телевизор.
В спальне дети уже жались под одеялом. Катя легла между ними, обняла обоих, вдыхая чистый, детский запах шампуня. Это был ее остров. Ее единственная и безусловная территория.
Поздно ночью, когда дети заснули, дверь скрипнула. Вошел Алексей. Он сел на край кровати, в темноте.
— Ну и зачем ты так? — прошептал он сдавленно. — Мама же извинялась! Чего ты добиваешься? Чтобы все ходили на цыпочках и боялись лишнее слово сказать?
Катя лежала на спине, глядя в потолок.
— Я не добиваюсь их страха, Алексей. Я добиваюсь уважения. Но, похоже, в этой семье это синонимы. А насчет извинений… Извинение без изменения поведения — это просто манипуляция. Твоя мама не изменится. Она просто ищет новый рычаг давления. И ты помогаешь ей в этом, требуя от меня смириться.
— Я требую мира в семье! — его шепот стал злым.
— Какой мир? Мир на ее условиях? Мир, где я — безгласная служанка? Нет, спасибо. Этот «мир» я уже слышала за дверью. Он мне не нужен.
Алексей тяжело встал.
— Я не узнаю тебя. Совсем.
— И я тебя, — тихо ответила Катя. — Я думала, ты мой муж. Оказалось — просто сын своей матери. Очень удобная позиция. Тебе не нужно ни за что отвечать.
Он вышел, хлопнув дверью. На этот раз — громко.
Катя повернулась на бок и закрыла глаза. Внутри не было ни злости, ни боли. Была лишь огромная, все заполняющая усталость. И твердое, как гранит, знание: назад пути нет. Отныне ее война будет тихой. Без криков, без сцен. Война на истощение. И у нее, впервые за много лет, появилось странное, холодное спокойствие солдата, который наконец-то увидел перед собой настоящего врага и понял, как с ним сражаться.
Наступило утро. Катя проснулась первой, как всегда. Солнечный луч пробивался сквозь щель между шторами, освещая пылинки, кружащие в воздухе. Она лежала и слушала ровное дыхание детей. Эта минута тишины, принадлежащая только ей, была драгоценной.
Она встала, накинула халат и вышла на кухню. Ее движения были медленными, обдуманными. Она поставила чайник, взяла свою личную кружку — ту самую, с котом, которую подарила ей София. Раньше она ставила сразу две: свою и Алексееву. Сегодня — только одну.
Когда Алексей вышел из спальни, помятый и невыспавшийся, на столе уже не стояла его привычная чашка кофе. Катя сидела у окна, допивая свой чай и глядя на просыпающийся двор. Перед ней лежала открытая книга, но она не читала.
Алексей помолчал, глядя на пустое место за столом. Потом сам подошел к кофемашине, достал капсулу, возился, пытаясь включить прибор. Он делал это неумело, громко роняя ложку. Звук был призывом к вниманию, маленьким белым флагом.
Катя не обернулась.
— Доброе утро, — хрипло сказал он наконец.
— Доброе, — ответила она ровным тоном, не отрываясь от окна.
Он сел за стол с чашкой плохо приготовленного кофе. Есть не предлагали, и он не просил. В воздухе висело тяжелое, неловкое молчание, которое было громче любой ссоры.
— Катя… Насчет вчерашнего… — начал он, но голос его сломался.
— Да? — она обернулась, ее взгляд был чистым, пустым от эмоций, как стекло. — Что насчет вчерашнего?
— Может, не надо вот этого? — он махнул рукой, пытаясь объять необъятное — эту новую стену между ними. — Не надо молчаний, обид. Давай поговорим как взрослые люди.
— Мы вчера говорили, — напомнила Катя. — Ты все сказал. Твоя позиция мне ясна. Моя — тебе тоже. Какой смысл повторяться? Ты хочешь, чтобы я сказала, что все простила и забыла? Этого не будет.
— Но так нельзя жить! — он ударил ладонью по столу, и чашка звякнула.
— А как можно? — ее голос оставался спокойным. — Жить так, как жили раньше? Слушать, как тебя называют «Катькой» за моей же спиной? Делать вид, что ничего не происходит? Извини, этот вариант меня больше не устраивает.
Она допила чай, встала и отнесла кружку к раковине. Вымыла ее, поставила на сушилку. Каждое движение — точное, законченное, не оставляющее места для вопросов.
— Я буду жить, как считаю нужным, — сказала она, вытирая руки. — Буду делать то, что должна: кормить детей, ходить на работу, поддерживать порядок в нашем общем пространстве. Все остальное… Все, что выходит за рамки простой вежливости и совместного быта, — не моя забота. Ваши отношения с матерью, ваши разговоры — это ваше дело. Я в них больше не участвую.
Это и была ее новая стратегия. Не бойкот, но жесткий нейтралитет. Не отказ от обязанностей, но отказ от эмоций, от участия в этой семейной игре. Она выходила из поля битвы, оставляя их одних.
Из своей комнаты вышла Светлана Петровна. Она была уже одета, причесана, с наведенным матовым лицом. Она почуяла напряжение и, как акула, двинулась на его запах.
— Доброе утро, — сказала она, окидывая кухню оценивающим взглядом. — Кофе есть?
— Кофемашина включена, капсулы в верхнем шкафчике, — ответила Катя, проходя мимо нее в ванную. — Сахар в синей банке.
Она не сказала «сейчас сделаю». Она просто предоставила информацию. Светлана Петровна замерла на месте, озадаченная. Ее привычный сценарий дал сбой. Не было виноватой невестки, суетящейся у плиты. Была спокойная, холодная женщина, говорящая с ней, как администратор гостиницы с постояльцем.
— Я… не умею я с этой машиной, — попыталась она вызвать жалость.
— Ничего сложного, — из ванной донесся голос Кати. — Вставил капсулу, нажал кнопку. Инструкция на коробке. Разберетесь.
Алексей наблюдал за матерью. Он видел, как на ее лице смешались растерянность и зарождающееся раздражение. Ее рычаг давления — вина, обязанность, чувство долга — не сработал. Катя просто сняла его с себя, как тяжелое пальто.
Весь тот день Катя провела в состоянии ледяной концентрации. Она не избегала домочадцев, но ее присутствие было призрачным. Она отвечала на вопросы четко и кратко, не поддерживая разговоров. Она приготовила обед, но села есть отдельно, с детьми в их комнате. Она выполнила все, что входило в круг ее обязанностей как матери, но вычеркнула из списка все, что делала как «удобная невестка».
К вечеру напряжение в квартире достигло такого накала, что даже дети чувствовали его и вели себя тише обычного. Светлана Петровна пыталась пару раз завести разговор «о погоде», но Катя ограничивалась односложными «да» или «нет».
Перед сном, когда Катя укладывала Софию, девочка обняла ее за шею и прошептала:
— Мама, ты с бабушкой больше не дружишь?
Сердце Кати сжалось от боли. Но она мягко погладила дочку по волосам.
— Мы, взрослые, иногда не находим общего языка, солнышко. Это не твоя вина. Ты люби бабушку, если хочешь. Это нормально.
— А ты ее любишь?
Катя задумалась на секунду. Честный ответ был бы слишком сложен для детского уха.
— Я уважаю ее как старшую, — сказала она осторожно. — А любить можно только тех, кто отвечает тебе добром. Это приходит со временем. Спи, моя хорошая.
Она вышла из детской и почти столкнулась в коридоре со Светланой Петровной. Та явно поджидала ее, опершись на костыль, который использовала больше для солидности, чем из необходимости.
— Катерина, мне нужно с тобой поговорить, — начала она, опуская глаза. — Я чувствую, что между нами выросла стена. Это очень тяжело. Я, может, и виновата, словами неудачными… но сердцем-то я желаю тебе добра. Хочу, чтобы в доме был мир.
Это была новая тактика. Игра в смирение. Катя смотрела на нее, и ей было интересно, насколько глубоко продуман этот ход.
— Мир в доме — это когда все чувствуют себя уважаемыми, — сказала Катя. — Я не чувствовала этого уважения долгое время. Особенно после того разговора. Слова, сказанные «сердцем», бывают самыми ранящими. Вы хотели добра? Прекрасно. Давайте начнем с простого: перестанем обо мне говорить в третьем лице, как о прислуге. Назовем это первым шагом.
Светлана Петровна покраснела. Ее игра в кающуюся грешницу наткнулась на конкретное, деловое предложение.
— Да я и не говорила так… Марина…
— Марина сказала это вслух, — жестко прервала ее Катя. — А вы поддержали. Молчанием или согласием — неважно. Факт есть. Я больше не «Катька». Я — Екатерина. Или Катя. Для начала этого будет достаточно.
Она кивнула и прошла в свою спальню, оставив свекровь одну в полутемном коридоре.
Война без объявления войны началась. И первое сражение было выиграно тишиной.
Неделя Катиной «холодной войны» дала свои плоды. В квартире воцарился странный, шаткий порядок, построенный не на тепле, а на четком соблюдении границ. Алексей ходил растерянный и виноватый, но подступиться к жене не решался. Ее спокойная, бесстрастная вежливость была крепче любой брони.
Светлана Петровна первые дни пребывала в состоянии оскорбленного недоумения, но затем в ее глазах появился знакомый Кате холодный, расчетливый блеск. Если рычаг вины не работает, нужно найти другой. И она нашла.
В субботу Алексей уехал на встречу с друзьями. Катя, воспользовавшись редкой минутой покоя, устроилась в гостиной с ноутбуком, чтобы доделать отчет. Дети играли в комнате. Через полчаса она заметила подозрительную тишину. Тишина в доме с детьми — всегда тревожный знак.
Она встала и неслышно подошла к приоткрытой двери детской. Картина, которую она увидела, заставила ее кровь похолодеть.
Посередине комнаты, на расстеленном одеяле, сидела Светлана Петровна. Перед ней, как перед доброй волшебницей, уселись Артем и София. А в их маленьких руках были не игрушки, а огромные, липкие куски шоколадного торта с ярко-розовым кремом. Крем был повсюду: на щеках, на пальцах, на новом ковре. И свекровь, с милой, хитрой улыбкой, подносила ко рту Софии очередную ложку.
— Вот так, солнышко моё, кушай у бабушки, — ласково говорила она. — Это наш с тобой секретик. Вкусно?
— Вкусно! — с набитым ртом радостно подтвердила София.
— Мама говорит, много сладкого нельзя, — осторожно заметил Артем, но его собственная тарелка была уже почти пуста.
— Мама много чего говорит, — легко парировала Светлана Петровна, гладя внука по голове. — А бабушка знает, что лучшие воспоминания из детства — это вот такие маленькие радости. Только чур, маме не говорить. Это будет наша маленькая тайна, хорошо?
В этот момент Катя отодвинула дверь. Она стояла на пороге, и лицо ее было бледным, как стена. Глаза, такие холодные в последние дни, теперь горели сухим, яростным огнем.
Дети замерли, почувствовав грозовую атмосферу. София инстинктивно спрятала липкие руки за спину.
— Мама…
—Выйдите, пожалуйста, в гостиную, — сказала Катя тихим, ровным голосом, в котором дрожала стальная струна. — И немедленно идите мыть руки. И лицо.
Дети, сбитые с толку ее тоном, молча поплелись в ванную. Светлана Петровна медленно, с достоинством поднялась с пола, отряхивая невидимые крошки с юбки.
— Катерина, не нужно так драматизировать. Я просто порадовала внуков. Купила торт. Что в этом такого?
— В чем «такого»? — Катя сделала шаг вперед. Ее тишина лопнула, как перетянутая струна. — Во-первых, у Софии аллергия на красный пищевой краситель. Вы это прекрасно знаете! Через два часа у нее будет диатез, и она будет плакать всю ночь! Во-вторых, я просила вас не давать им сладкое перед обедом! В-третьих… — ее голос сорвался, — в-третьих, вы учите моих детей врать мне?! «Секретик»? «Маме не говорить»? Это что за гадкие, подлые методы?
Светлана Петровна выпрямилась во весь свой невысокий рост. Маска доброй бабушки мгновенно соскользнула, обнажив привычное высокомерие.
— Не повышай на меня голос, молодая женщина. Я — их бабушка! Я имею право баловать внуков. И уж тем более имею право воспитывать их так, как считаю нужным, без твоих современных выкрутасов. Аллергия… Не было у нее никакой аллергии в моем детстве! Это у вас, у молодых, все дети больные, потому что в тепличных условиях растите!
— Их здоровье — это моя ответственность! А вы эту ответственность саботируете! Вы делаете это специально! — Катя не кричала, но каждое слово било, как хлыст. — Вы не балуете! Вы подрываете мой авторитет! Вы втихомолку нарушаете правила, которые существуют для их же блага, чтобы показать, кто тут главнее! Чтобы поставить меня в положение злой мамы, которая запрещает, а вы — добрая волшебница! Это грязно, Светлана Петровна. Это по-настоящему грязно.
В дверях появились чистые, но напуганные дети. Катя обернулась к ним, сделав над собой нечеловеческое усилие, чтобы голос стал мягче.
— Артем, София, идите, пожалуйста, в свою комнату и почитайте книжку. Бабушке и мне нужно поговорить.
Когда дети, кивая, исчезли, она снова повернулась к свекрови.
— Запомните раз и навсегда, — прошептала она так, чтобы слышала только она. — Дети — это красная линия. Через них — не подходите. Больше ни одного «секретика». Ни одного слова против меня. Ни одного куска еды, который я не разрешила. Если я замечу такое еще раз, все ваши разговоры о «мире в семье» закончатся. Мы поговорим уже на другом, очень конкретном языке.
— Ты мне угрожаешь? — фальшиво изумилась свекровь, прижимая руку к груди. — В моем-то возрасте? В доме моего сына?
— Это не дом вашего сына, — холодно возразила Катя. — Это наша с ним совместная квартира. Купленная на наши общие деньги. И я, как совладелец, имею право устанавливать здесь правила, касающиеся здоровья и воспитания моих детей. Ваши «права бабушки» заканчиваются там, где начинается безопасность моих дочери и сына. Это не угроза. Это последнее предупреждение.
Она развернулась и пошла к детям. Руки у нее тряслись, и она сжала их в кулаки. Внутри все горело. Но была и странная, горькая победа. Враг вышел из тени и показал свое самое страшное оружие. Теперь она знала, с чем имеет дело. И знала, что защищать придется не только себя, но и самых беззащитных.
Светлана Петровна осталась стоять посреди комнаты, глядя ей вслед. На ее лице не было ни капли раскаяния. Только злое, сосредоточенное размышление. Первая атака была отбита. Но война, настоящая война, только начиналась. И следующее ее сражение, как она уже поняла, будет идти не за кухню или уважение, а за души этих детей.
На следующий день после инцидента с тортом Катя проснулась с ледяным спокойствием, которое было страшнее любой ярости. Она поцеловала спящих детей, долго смотрела на их лица, и в ее сердце окрепла железная решимость. Ее терпение, ее попытки сохранить мир закончились в тот момент, когда свекровь дотронулась до детей, пытаясь настроить их против матери. Это была точка невозврата.
Выходя на кухню, она приготовилась к новым выпадам, но Светлана Петровна вела себя нарочито тихо и кротко, разливая чай с такой видом невинной овечки, что это вызывало только отвращение. Алексей, которого она ночью засыпала упреками и жалобами, выглядел подавленным и избегал взгляда Кати.
Вечером, когда дети смотрели мультфильмы, Алексей зашел в спальню, где Катя складывала белье.
— Нам нужно поговорить, — сказал он без предисловий, закрывая дверь. Его лицо было серым от усталости. — Мама в ужасном состоянии. Она плакала всю ночь. Говорит, что ты назвала ее грязной и подлой, что угрожала ей. Она боится тебя, Катя.
Катя медленно закрыла ящик комода и повернулась к нему.
— И ты веришь, что она боится? Ты видел ее испуганные глаза? Или ты просто слышал о них из ее уст?
— Не важно! — он сжал кулаки, но голос его был полон безнадежности. — Важно, что она не может так жить! Она чувствует себя нежеланной гостьей в собственном доме!
— Она не гость, Алексей, — холодно ответила Катя. — Гость ведет себя прилично и уходит. Она — тиран на оккупированной территории. И она ударила ниже пояса, используя наших детей. Ты хочешь поговорить об этом? Давай. Давай обсудим, как твоя мать, зная об аллергии Софии, накормила ее химическим тортом. Давай обсудим, как она учила их врать матери. Это и есть твои «семейные ценности»?
— Она просто хотела их порадовать! — взорвался он, но в его глазах читалась неуверенность. — Она переборщила, да! Но ты с ней говоришь, как с врагом! Ты ультиматумы ставишь!
— А как еще говорить с человеком, который объявил тебе войну? — голос Кати зазвучал тише, но от этого лишь жестче. — Цветами и конфетами закидывать? Я пробовала молчать. Пробовала быть вежливой. Ты видел, что это изменило? Ничего. Она воспринимает это как слабость и идет в наступление. Дети, Алексей! Она перешла красную черту! Моя линия обороны теперь проходит через них. И если ты не встанешь на эту линию со мной, значит, ты — по другую сторону баррикады. Выбирай.
Он отшатнулся, будто ее слова были физическим ударом.
— То есть это ультиматум и мне? Или я с тобой против матери, или я враг? Боже, Катя, как ты дошла до жизни такой? Раньше ты была доброй, мягкой…
— Раньше я была удобной, — перебила она. — Удобной женой, удобной невесткой. Пока меня не начали стирать в порошок. Мягкость кончилась. Теперь есть только я, мои дети и вопросы их безопасности. И один большой вопрос — где в этой схеме мой муж?
Алексей сел на кровать, опустив голову в руки. Он боролся сам с собой, и это было мучительно видеть. Но Катя уже не чувствовала прежней жалости. Ее сочувствие истощилось.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — глухо спросил он.
— Я хочу, чтобы ты наконец-то увидел ситуацию такой, какая она есть. Не через слезы матери, не через призму своего сыновьего долга. Глазами мужа и отца. И принял решение. Но раз ты спрашиваешь о конкретных действиях… — Катя сделала паузу, собираясь с мыслями. — Во-первых, с сегодняшнего дня любые подарки, еда, прогулки с бабушкой только с моего или твоего предварительного разрешения. Во-вторых, никаких разговоров с детьми «по секрету» от мамы. Никогда. В-третьих… — она запнулась, выговаривая самое тяжелое. — Нам нужно юридически прояснить вопрос о проживании твоей матери.
Алексей поднял на нее взгляд, полный ужаса.
— Что? Что прояснить? Какая юриспруденция? Ты что, хочешь ее выгнать?
— Я хочу понять наши права и обязанности, — твердо сказала Катя. — Я хочу знать, на каком основании она здесь живет. У нас с тобой квартира в совместной собственности. Твоя мама просто прописана здесь. Нам нужно понять, какие у нас есть варианты. Потому что текущий вариант убивает нашу семью. Убивает тебя и меня. И начинает калечить детей. Ты готов за этим наблюдать, делая вид, что все в порядке?
— Выписать мою мать… — он прошептал, и в его голосе звучало не столько возмущение, сколько оторопь от самого масштаба мысли.
— Я не говорю о выписке на улицу, — Катя села рядом с ним, пытаясь достучаться. — Я говорю о поиске другого решения. Хорошего пансионата. Отдельной квартиры. Мы можем помогать финансово. Но жить вместе — мы больше не можем. Это тупик.
— Она не согласится никогда! — воскликнул он. — И как я ей это скажу? «Мама, извини, мы с Катей решили, что ты нам мешаешь»?
— А как она сказала мне, что я должна «приготовить и уйти»? — резко спросила Катя. — Прямо и без церемоний. Но я не предлагаю быть жестокими. Я предлагаю начать искать цивилизованный выход. И первым шагом будет консультация у юриста. Чтобы понимать, что вообще возможно. Я запишусь на нее. Ты можешь прийти со мной.
Она встала и вышла из комнаты, оставив его в одиночестве с его раздирающим выбором: предать живую мать или предать жену и детей.
На следующее утро Катя, отправив детей, позвонила по номеру, найденному вчера вечером.
— Здравствуйте, мне нужна предварительная консультация по жилищному вопросу. Совместное проживание с прописанным родственником, конфликтная ситуация. Да, я готова приехать сегодня.
Она записала адрес и время. Ее рука не дрожала. Было страшно, но это был страх перед неизвестностью, а не перед врагом. Враг был знаком, и его методы ясны. Теперь предстояло изучить поле боя и правила ведения войны. Впервые за много лет она чувствовала, что берет управление своей жизнью в собственные руки. И это чувство было горьким, но сильным.
Кабинет юриста находился в старом деловом центре, пахнущем пылью, бетоном и слабой надеждой. Катя сидела в очереди, листая журнал, не видя букв. В ушах стоял гул. Она чувствовала себя предательницей, готовящейся к судебному процессу против собственной семьи, и в то же время — наконец-то взрослым человеком, берущим ответственность за свою жизнь.
— Екатерина Сергеевна? Проходите, пожалуйста.
Юрист, Лариса Витальевна, оказалась женщиной лет пятидесяти с умными, уставшими глазами и практичной стрижкой. Ее кабинет был завален папками, но порядок в них чувствовался незримо. Она предложила Кате чай и, внимательно посмотрев на ее бледное, напряженное лицо, сказала просто:
— Рассказывайте. С самого начала и все детали, которые считаете важными.
И Катя рассказала. Не срываясь на эмоции, почти монотонно. О разговоре за дверью. О ледяных неделях. Об инциденте с тортом и попытках настроить детей против нее. О муже, разрывающемся между сторонами. О чувстве, что она — посторонняя в своем доме. Лариса Витальевна слушала, делая редкие пометки, не перебивая.
— Я понимаю, — сказала она, когда Катя замолчала, сжав в коленях дрожащие руки. — Ситуация классическая, к сожалению. Давайте теперь перейдем к «сухим» фактам, чтобы понять ваши возможности. Кто собственник квартиры?
— Мы с мужем. Совместная долевая собственность. Куплена в браке, в ипотеку, которую мы платим вместе, — четко ответила Катя, заранее подготовив ответ.
— А ваша свекровь, Светлана Петровна, является собственником какой-либо доли?
— Нет. Она просто зарегистрирована, прописана там. Постоянно. Мы прописали ее… несколько лет назад, после болезни, чтобы было проще оформлять уход и льготы.
— Хорошо. Это ключевой момент, — юрист отложила ручку. — По закону, наличие прописки, или постоянной регистрации, дает право проживания. Выписать человека, даже не являющегося собственником, против его воли — задача сложная. Суд может обязать его освободить жилое помещение только в строго определенных случаях. Например, если он длительное время не проживает по этому адресу, не оплачивает коммунальные услуги, нарушает правила совместного проживания, делая жизнь других жильцов невыносимой. Или если жилье предоставлено по договору соцнайма, а наниматель нарушает договор.
— То есть, если она просто… создает невыносимую обстановку, этого недостаточно? — спросила Катя, и в голосе ее прозвучала горечь.
— Недостаточно, если это только слова и ваши субъективные ощущения, — мягко, но твердо пояснила Лариса Витальевна. — Нужны доказательства. Факты. Вызывали ли вы полицию из-за шума, скандалов? Есть ли медицинские справки о вашем или детском стрессе, обращались ли вы к психологу? Фиксировали ли оскорбления на диктофон или видео? Писали ли заявления участковому? Соседи готовы дать показания о регулярных конфликтах?
Катя молча покачала головой. Все происходило за закрытыми дверями. Все было «в семье». Соседи, наверное, что-то слышали, но кто пойдет давать показания? Полицию? Она даже мысли такой не допускала.
— Это самое сложное, — вздохнула юрист. — Домашний террор часто неосязаем. Он в словах, в интонациях, в взглядах. Закон же оперирует фактами. Ваша ситуация — классический «бытовой конфликт». Судья, скорее всего, первым делом предложит примирительную процедуру. А ваша свекровь, я уверена, предстанет на суде образцом кротости и невинной жертвы.
— Значит, выхода нет? — прошептала Катя, и внутри все опустилось.
— Есть выходы, но они не быстрые и не гарантированные, — поправила ее Лариса Витальевна. — Первый путь — пытаться собирать доказательства. Это муторно, психологически тяжело. Второй путь — договориться. Это часто самый разумный вариант. Вы говорили с мужем о возможном раздельном проживании?
— Говорила. Он в шоке. Говорит, она никогда не согласится.
— А вы предлагали конкретику? Не «давайте ее куда-нибудь денем», а, например: «Мама, мы смотрим для тебя хорошую квартиру-студию в этом же районе, будем помогать». Или: «Вот варианты комфортных пансионатов, давай съездим, посмотрим». Иногда страх — от неизвестности. Конкретное предложение, даже если оно будет отвергнуто сходу, меняет расклад. Это уже не абстрактное «уйди», а предмет для обсуждения.
— А если она не примет никаких предложений, а муж будет на ее стороне? — спросила Катя, уже боясь ответа.
— Тогда, — Лариса Витальевна откинулась на спинку кресла, — у вас остается два крайних варианта. Первый: вы терпите. Второй: вы меняете свое место жительства. Вы имеете полное право потребовать через суд определения порядка пользования жилым помещением, по сути — выделить вам и детям отдельную комнату как вашу неизменную территорию. А в перспективе, если брак распадется, вы можете ставить вопрос о разделе совместно нажитого имущества. Продаже этой квартиры и разделе вырученных средств. Тогда ваша свекровь будет выписана в судебном порядке, так как основание для регистрации — право собственности ее сына — прекратится. Но это долгий, дорогой и крайне болезненный путь.
В кабинете стало тихо. Катя смотрела на ровные строчки в блокноте юриста. Закон был не на ее стороне. Он защищал формальные права прописанного человека, а не душевное спокойствие тех, кто живет с ним в четырех стенах.
— Что же мне делать? — спросила она не юриста, а скорее, саму себя.
— Сначала — поговорить с мужем по-взрослому. Не с позиции обиженной жены, а как совладелец жилья и мать его детей. Поставить вопрос ребром: текущая ситуация разрушает вашу семью. Предложить не «выгнать», а «найти другое решение». Заручиться его согласием, как минимум, на поиск вариантов. Если он откажется… тогда начинайте тихо, собирать доказательства. Любые. И думайте о себе. Потому что ваше психическое здоровье и благополучие ваших детей — это тоже законные интересы, которые можно и нужно защищать. Просто инструменты для этой защиты… очень тупые.
Катя вышла из кабинета с папкой распечаток: выдержки из Жилищного кодекса, образцы заявлений, список необходимых для суда доказательств. Папка была легкой по весу и невыносимо тяжелой по содержанию.
Она села в машину, но не завела мотор. Перед ней лежали пути, и все они казались усеянными битым стеклом. Дорога компромисса, где нужно уговаривать мужа и свекровь. Дорога войны — долгой, грязной, с судами и нервными срывами. И дорога бегства — самой уйти с детьми, оставив квартиру, в которую вложена часть ее жизни.
Она положила голову на руль. Не плакала. Просто смотрела в точку на потрескавшейся кожей обшивке. Потом выпрямилась, глубоко вдохнула и завела машину. Теперь она знала правила игры. И знала, что игра предстоит очень жесткая. Первый раунд заканчивался не в ее пользу. Но она еще даже не начала биться.
Вечер после визита к юристу был похож на затишье перед бурей. Катя молча приготовила ужин, помогла детям с уроками, уложила их спать. Она двигалась как автомат, а в голове крутились обрывки фраз: «доказательства», «нарушение правил проживания», «крайне болезненный путь».
Алексей пришел поздно. Он украдкой наблюдал за ней, ожидая разговора, вопросов, но Катя молчала. Ее спокойствие было зловещим. В нем не было прежней обиды или вызова — лишь сосредоточенная, ушедшая в себя дума.
На следующий день, в субботу, разразился скандал. Повод был пустяковым: Светлана Петровна не нашла свою любимую кружку. Она обвинила в этом Катю, заявив, что та нарочно убрала ее «с глаз долой». Катя, которая в тот момент мыла пол в детской, даже не вышла, чтобы оправдываться. Это привело свекровь в ярость. Она устроила истерику Алексею, который пытался чинить кран на кухне.
— Ты видишь! Ты видишь, как она меня игнорирует! Я в своем доме не могу слово сказать! Она меня в гроб вгонит! — голос свекрови, пронзительный и плачущий, разносился по всей квартире.
Катя услышала, как Алексей что-то успокаивающе бормочет. Потом его шаги приблизились к детской. Он стоял в дверях, с разводным ключом в руке, лицо его было искажено раздражением.
— Катя, нельзя же так! Мама ищет кружку, с ней говорят, а она — в игноре! Хоть бы ответила! Это же мелочь!
Катя медленно поднялась с колен, отжала тряпку в ведро. Ее движения были утомленными, но взгляд — острым.
— Я не убирала ее кружку. Она, скорее всего, стоит в буфете, на второй полке, где всегда стоит. Я не отвечала, потому что веду счет. Каждому беспочвенному обвинению, каждой истерике. Юрист сказала: нужны доказательства. Рано или поздно они пригодятся. А отвечать на крик — только подкармливать его.
Он смотрел на нее, не понимая.
— Какие доказательства? О чем ты?
— О том, что жизнь с твоей матерью под одной крышей для меня и детей невыносима, — холодно и четко выговорила Катя. — Ты хочешь фактов? Пожалуйста. Вчера — ложь про торт и подстрекательство детей ко лжи. Сегодня — истерика из-за кружки и обвинение меня в злом умысле. Это называется систематическое создание конфликтной обстановки. И я это фиксирую.
Алексей побледнел.
— Ты что, собираешься на маму в суд подавать? Своими же руками? Ты совсем с катушек слетела?!
— Я собираюсь защищаться, — поправила она. — Потому что больше не верю, что в этой семье меня кто-то защитит. Ты — точно нет. Ты выбираешь сторону того, кто громче кричит.
Она перешагнула через ведро и вышла в коридор, где Светлана Петровна, прислушивавшаяся у двери, тут же приняла вид немощной страдалицы.
— Вот она, моя мучительница… — начала она, но Катя прошла мимо, не удостоив ее взглядом.
Это было новое правило. Не вступать в прямой конфликт. Не давать эмоций. Просто фиксировать.
Вечером, когда Алексей ушел в магазин, а свекровь, хлопая дверями, уединилась в своей комнате, Катя сделала то, от чего у нее самой сжалось сердце. Она достала старый, но работоспособный диктофон, когда-то купленный для лекций. Включила его, проверила уровень записи. Маленькая черная коробочка лежала на ладони, как граната.
Она положила его в картонную коробку из-под чая на верхней полке кухонного шкафа, напротив обеденного стола. Отверстие микрофона было направлено в комнату. Следующие несколько дней она жила с постоянным, тошнотворным чувством стыда и слежки. Но каждый раз, когда свекровь затевала очередную пикировку, это чувство сменялось ледяной решимостью.
Записи накапливались. Там был ее собственный голос — сдержанный, усталый, и голос свекрови — то язвительный, то плаксивый, полный претензий и манипуляций. «Ты все готовишь безвкусно, мне нельзя соль!», «Опять эти дети разбросали всё, а ты ничего не делаешь!», «Алексей, посмотри на меня, как я из-за нее страдаю!». Были и голоса детей, напуганные, перебивающие друг друга: «Бабуль, не ругай маму…», «Мама, а почему бабушка плачет?».
Катя слушала эти записи ночью, в наушниках, и плакала беззвучно. Это была неприкрашенная, уродливая правда ее дома. Но это была правда.
Через неделю после визита к юристу, когда напряжение достигло предела, Светлана Петровна совершила ошибку. Алексей задержался на работе. Дети смотрели мультики. Катя гладила белье в ванной. Свекровь вошла туда без стука, с видом полновластной хозяйки.
— Мне нужно срочно постирать, — заявила она, указывая на корзину с Катиным бельем. — Отодвинь свое. И погладишь потом, у меня кофта шерстяная, нужно срочно.
— Я скоро закончу, — сказала Катя, не отрываясь от гладильной доски. — Подождите минут десять.
— Я не могу ждать! У меня все чешется! Ты что, не понимаешь? Ты специально издеваешься? — голос свекрови зазвучал громче, переходя на визгливую ноту. — Ты думаешь, если намучила меня, я сама уйду? Не дождешься! Это дом моего сына! Я здесь прописана! Я имею право! Ты здесь никто! Приходящая нянька! Понасмотрелась своих дурацких сериалов про права и теперь корчишь из себя госпожу! Да я тебя…
Катя медленно положила утюг, подошла к выключателю и щелкнула им, выключив свет в ванной. В полумраке, в узком пространстве, ее голос прозвучал тихо и страшно отчетливо.
— Договорите, Светлана Петровна. «Да я тебя…» что? Выгощу? Убью? Сломаю? Договорите. Мне очень интересно услышать.
Свекровь задохнулась от ярости и неожиданности. Она не видела лица Кати, только силуэт в свете из коридора.
— Я… я тебя… я заставлю уважать себя!
— Ага, — сухо произнесла Катя. — Тем же способом, что и сейчас? Криком? Оскорблениями? Угрозами? Знаете, я вам очень благодарна. Искренне. Вы только что дали мне неоценимый материал. Спасибо.
Она включила свет. На лице Светланы Петровны было смятение. Что за материал? О чем она?
Катя вышла из ванной, прошла на кухню, встала на стул и достала из коробки диктофон. Она нажала кнопку «стоп», затем «воспроизведение». Из маленького динамика, немного шипя, но совершенно разборчиво, полился их недавний разговор. Ее собственные провокационные слова: «Договорите…» и визгливый поток сознания свекрови: «Ты здесь никто! Приходящая нянька!.. Да я тебя…»
Катя выключила запись. В квартире повисла мертвая тишина. Светлана Петровна стояла в дверях кухни, и ее лицо из багрового стало серо-белым. Она поняла всё.
— Ты… ты подлая… ты записывала? — выдохнула она.
— Для самообороны, — поправила Катя, слезая со стула. — Как вы учили моих детей делать что-то втихаря от мамы. Я просто учусь у лучших. Теперь, Светлана Петровна, давайте поговорим начистоту. У меня таких записей уже много. И они будут продолжаться. Каждая ваша истерика, каждое оскорбление, каждая попытка настроить детей против меня — будет здесь. Я не пойду с ними в суд сразу. Сначала я дам их послушать вашему сыну. Моему мужу. И мы вместе решим, что с этим делать. А теперь, если позволите, я поглажу вашу срочную кофту.
Она пошла обратно в ванную, оставив свекровь в полном, абсолютном молчании. Впервые за все время войны Катя видела в ее глазах не злость, не высокомерие, а настоящий, животный страх. Страх перед уликой. Страх перед тем, что ее истинное лицо увидят и услышат без прикрас. И, возможно, впервые — осознание того, что ее безнаказанности пришел конец.
Война вступила в новую фазу. У Кати появилось оружие.