Я сидела на заднем сиденье старенькой «Лады», вцепившись пальцами в рюкзак на коленях. За окном мелькали одинаковые серые пятиэтажки, потом потянулись промзоны, потом вообще ничего — только снег, грязь и редкие фонари.
— Ну что, студентка, куда летим? — голос у него был мягкий, даже ласковый. На приборной панели болталась маленькая розовая соска-пустышка на цепочке. Детское кресло сзади слева было пустым, но пристёгнутым. Я сразу это заметила. Это меня немного успокоило.
— В общагу на Лесную, — ответила я, стараясь говорить спокойно. — Но если вам не по пути, можете высадить на ближайшем светофоре.
— Да какой светофор, — улыбнулся он в зеркало. — Довезу, не переживай. У меня дочка тоже в общаге живёт… ну, почти. Ей четыре, ещё в садик ходит. А ты на каком курсе?
Я начала рассказывать что-то про третий курс, про сессию, про то, как устала от общежития. Он кивал, поддакивал. Говорил, что сам когда-то учился в политехе, но бросил на четвёртом, потому что «жизнь по-другому повернулась». Рассказал, как дочка недавно научилась говорить «папа» вместо «па-па», и как он чуть не расплакался на работе.
Я даже расслабилась. Машина ехала ровно, печка грела ноги, радио тихо играло какую-то старую песню. Всё было… нормально. Даже слишком нормально.
А потом он вдруг резко свернул направо. Не на проспект, а в какой-то узкий проезд между гаражами. Фонари кончились. Свет от фар выхватывал только снег и ржавые ворота.
— Э… а куда мы? — голос у меня дрогнул.
— Да тут короткая дорога, — сказал он всё так же спокойно. — Через дворы быстрее. Ты же опаздываешь.
Я посмотрела в окно. Ни одного человека. Только тёмные силуэты гаражей и заброшенная стройка. Сердце заколотилось так, что казалось, он сейчас услышит.
— Слушайте… лучше вернитесь на дорогу, — сказала я, стараясь не срываться на крик. — Я лучше пешком дойду.
Он ничего не ответил. Просто остановил машину посреди переулка. Выключил двигатель. Тишина стала оглушительной.
Я медленно повернула голову. Он сидел, глядя прямо перед собой. Потом, не глядя на меня, начал расстёгивать ширинку.
Всё внутри сжалось в ледяной комок.
— Что… вы делаете? — голос мой стал тонким, как нитка.
Он достал свой орган. Уже стоявший. И посмотрел на меня в зеркало.
— Помоги мне, пожалуйста, — сказал он так, будто просил передать соль за столом.
Я замерла. В голове — пустота. Только стук крови в ушах.
— Нет, — выдохнула я.
Он пожал плечами.
— Ну и ладно.
И начал сам. Медленно, размеренно, глядя на меня в зеркало. Ни злобы, ни угрозы. Просто… делал своё дело.
Я сидела, вцепившись в рюкзак так, что костяшки побелели. Думала: «Кричать? Бежать? Дверь же не заперта». Но ноги не слушались. Всё тело будто парализовало.
Он закончил довольно быстро. На салфетку, которую заранее достал из бардачка. Аккуратно вытерся, застегнулся. Посмотрел на меня в зеркало.
— Извини, — сказал он. — Я… люблю, когда кто-то смотрит. Не могу иначе. Это как… зависимость.
Я молчала. Горло сдавило.
Он завёл машину. Поехал дальше. Как будто ничего не произошло.
Через минут десять мы уже выехали на нормальную дорогу. Светофоры, машины, люди. Он включил радио погромче.
— Ну вот, почти приехали, — сказал он весело. — Спасибо, что не закатила истерику. Обычно девушки орут или угрожают полицией. А ты молодец, спокойная.
Я молчала.
Когда он остановился у общаги, я открыла дверь и буквально вывалилась наружу. Ноги дрожали. Рюкзак упал в снег.
— Эй, — окликнул он. — Ты как? Нормально?
Я не обернулась. Просто пошла к проходной, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
В комнате я рухнула на кровать, не раздеваясь. Лена, моя соседка, подняла голову от ноутбука.
— Ты чего такая бледная? Опять попутка?
Я кивнула.
— Что-то случилось?
Я долго молчала. Потом тихо сказала:
— Он… дрочил. Прямо при мне. А потом извинился.
Лена замерла.
— Ты серьёзно?
Я кивнула.
— И что ты сделала?
— Ничего. Сидела и ждала, когда кончит.
Она выругалась длинно и грязно.
— Почему не кричала? Не била?
— Не знаю. Страшно было. Он же… не угрожал. Просто делал. Как будто это нормально.
Лена встала, подошла, обняла меня.
— Это не нормально, слышишь? Это ненормально.
Я заплакала. Не сразу. Сначала просто текли слёзы, а потом я зарыдала, как ребёнок. Всё тело тряслось.
— Я думала… думала, что он меня убьёт, — всхлипывала я. — А он просто… кончил и поехал дальше.
Лена гладила меня по спине.
— Ты жива. Это главное. Ты жива.
Потом я долго не могла уснуть. Лежала и вспоминала каждую деталь. Детское кресло. Розовую соску. Его спокойный голос: «Извини».
На следующий день я решила никому не рассказывать. Ни друзьям, ни родителям. Стыдно. Как будто это я виновата. Как будто я сама села и не вышла.
Но внутри что-то сломалось.
Я перестала ездить на попутках.
Совсем.
Даже если опаздывала на три часа, даже если дождь лил как из ведра — я шла пешком или ждала автобуса. Или звонила таксисту и платила втридорога.
Потому что каждый раз, когда я видела тормозящую машину, в голове всплывала та розовая соска и спокойный голос: «Извини».
Прошёл год. Я уже заканчивала четвёртый курс. Иногда мне казалось, что я забыла. Но нет. Не забывала.
Как-то вечером я ехала в метро. Напротив меня сидел мужчина лет сорока. Обычный. В серой куртке. Смотрел в телефон. А потом поднял глаза и улыбнулся мне. Так, по-доброму. Как тот водитель.
И я вдруг почувствовала, как горло сжимается. Как будто снова сижу на заднем сиденье «Лады».
Я встала и перешла в другой вагон.
Не потому, что он был опасен.
Просто я больше не могла доверять ни одной улыбке.
Ни одному «довезу, не переживай».
Ни одному детскому креслу на заднем сиденье.
Потому что теперь я знаю: самые страшные вещи иногда происходят без крика, без угроз, без насилия. Просто спокойно. Как будто это нормально.
И самое страшное — это то, что ты сидишь и молчишь. Потому что не знаешь, что будет, если ты закричишь.
Я до сих пор иногда просыпаюсь ночью и думаю: а что, если бы я тогда закричала? Что бы он сделал?
Или — что, если бы я согласилась?
От этой мысли до сих пор бросает в холодный пот.
Я никому не рассказывала эту историю два года. Даже Лене больше не напоминала.
А потом однажды сидела в кафе с подругой, и она вдруг сказала:
— Знаешь, я тоже однажды… в попутке… такое было.
И начала рассказывать. Почти то же самое. Только у её водителя ещё и нож лежал на пассажирском сиденье.
Мы долго молчали.
Потом она спросила:
— А ты кому-нибудь говорила?
— Нет.
— Я тоже.
Мы посмотрели друг на друга.
И впервые за эти годы я почувствовала, что не одна.
Потому что таких историй — тысячи. Они просто лежат внутри нас. Как тёмные переулки, в которые мы случайно свернули. И из которых мы чудом выбрались.
Но мы выбрались.
И это главное.
Я до сих пор не езжу на попутках.
И, наверное, никогда не буду.
Потому что теперь я знаю цену одной улыбки и одного «довезу».
И эта цена — слишком высокая.