Оранжевый свет уличного фонаря пробивался сквозь тюль, падая на тарелку с недоеденным ужином. Лиза сидела на кухонном стуле, зажав в руке телефон. Ее мама, Валентина, только что отключилась, но её голос, жалобный и укоряющий, всё ещё гудел в голове.
— Лиза, ну как тебе не совестно? Он же тебя, можно сказать, на ноги поставил, вырастил!
Она отодвинула тарелку, потянулась за чайником, потом передумала. Бросила взгляд в полутемную гостиную. Там, на ковре, под раскинутым одеялом-палаткой, мирно сопел Ваня, её шестилетний сын. Из спальни доносился ровный храп Максима. Всё было спокойно, и только этот изматывающий разговор с матерью выбивал почву из-под ног, возвращая ту самую тошнотворную беспомощность, которую она, казалось, оставила в детстве.
Она решила помыть посуду. Включила воду погорячее, стараясь отвлечься. Но нет. Картинки из детства все лезли в голову.
Первую встречу с Виктором она помнила смутно. Был поздний вечер, она уже спала. Низкий, басистый, полный уверенности голос в прихожей разбудил её . Он что-то говорил маме, а мама смеялась незнакомым Лизе, девичьим смешком. Девочка встала, выглянула из комнаты.
Мужчина был огромным. Не толстым, а именно большим, заполняющим собой всё пространство узкого коридора. В его руке болталась связка ключей от машины. Он обернулся, увидел Лизу.
— А, это и есть твоя дочка? — спросил он, не улыбаясь.
Мама засуетилась:
— Это Лиза. Лизонька, поздоровайся с дядей Витей. Он теперь будет с нами жить.
Лиза прошептала «здравствуйте» и сбежала обратно в кровать. Ей было одиннадцать, и слово «жить» прозвучало, как приговор. Оно означало, что всё изменится. И изменилось...
Виктор въехал в их трёхкомнатную, но до смешного тесную квартиру со всем своим скарбом. У него были коробки с деталями от каких-то моторов, потрёпанные журналы «За рулём», пахнущие бензином и табаком спецовки. Запах солярки и дешёвого одеколона быстро вытеснил привычные ароматы маминых пирогов и пыли со старого книжного шкафа.
Первые недели Виктор вел себя сдержанно. Приносил иногда шоколадки «Алёнка», разговаривал с мамой о работе. Но очень скоро его сдержанность сменилась на хозяйский тон и критика началась почти сразу.
Помнится, первый раз это случилось за завтраком. Лиза, как обычно, торопясь в школу, налила себе чай, и капля упала на новую, мамину скатерть в синих цветочках.
— Опять твоя стрекоза всё заляпала, — раздался из-за газеты его голос. — Моя Катя в её годы уже и завтрак нам с мамкой собирала. Она аккуратная, не то что Лиза. И скатерть бы вытерла, не дожидаясь, пока засохнет.
Мама молча протянула Лизе тряпку. Лиза, покраснев, вытерла. Имя дочери Виктора прозвучало тогда первый раз, но скоро начало звучать в квартире каждый день. Эта девочка, которую Лиза ещё не видела, уже становилась примером для подражания.
Катя появилась в следующую субботу. Высокая, худая, с очень прямыми светлыми волосами, собранными в тугой хвост. Она вошла, кивнула маме Лизы, а девочку оглядела с ног до головы быстрым, оценивающим взглядом. Потом прошла в зал, будто была здесь сто раз. Виктор преобразился. Его грубоватое лицо расплылось в улыбке.
— Катюха, принцесса моя! Как дела-то? Рассказывай, что там в школе нового!
Он увёл её в комнату,которая теперь стала считаться его. Мама накрывала на стол, и Лиза видела, как её плечи были неестественно напряжены. На обед был борщ. Лиза ела молча, а Катя рассказывала о своей школе, о том, как их класс готовится к олимпиаде по английскому. Говорила она чётко, с лёгкой снисходительностью.
— А у тебя, Лиза, какой иностранный язык? — вдруг спросила она, глядя прямо на неё.
— Французский, — пробормотала Лиза.
— Французский? — бровь Кати поползла вверх. — Кому он сейчас нужен? Сейчас все учат английский. Пап, ты же говорил, эта Лиза с математикой не дружит. Куда ей тогда французский?
Виктор фыркнул, отламывая хлеб:
— Ну, там, где она учится, много не требуется. Это же ты у меня в лицее, потому что умная.
И снова было сравнение. Их дом, их школа, их жизнь это второсортно. А правильная Катя учится в лицее, она умная и очень аккуратная.
С этого дня ритм жизни изменился. Катя приезжала почти каждые выходные. И эти дни Лизой ненавидела всей душой. Потому что мама, её мама, тоже начинала говорить «Катенька» каким-то подобострастным, слащавым тоном. Потому что Виктор покупал дорогие йогурты, которые Катя любила, и прятал их в холодильник «для дочки», а Лизе говорил: «Доедай вчерашний ужин. Мы не миллионеры в помойку продукты выбрасывать».
Однажды, это было уже весной, Катя забыла у них новый CD-плеер. Лиза, убираясь в комнате, взяла его в руки, рассмотрела. Это была красивая, блестящая штука. Вдруг сзади раздался окрик:
— Положи на место! У тебя руки из ж.. растут! Сломаешь!
Виктор выхватил плеер у неё из рук. Лиза надула губы.
— Я просто посмотрела!
— Нечего чужие вещи трогать! Катя пользуется аккуратно, а ты… — он не договорил, но жест его руки, взмах в её сторону, говорил сам за себя: ты — неряха.
Мама в тот раз промолчала. Вечером, укладывая Лизу спать, она только вздохнула:
— Не обращай ты внимания, дочка. Он у нас резкий, но сердце золотое. Переживает за Катю, у них с матерью отношения сложные.
— А за меня он не переживает? — спросила Лиза в темноту.
Мама долго молчала.
— Ты у меня сильная, — наконец сказала она, но в голосе её не было уверенности. — А Катенька… она девочка ранимая.
Лиза поняла тогда главное: она не ранимая, а сильная. Значит, ее можно ругать, упрекать, обвинять во всех смертных грехах.
Особенно запомнилась история с поездкой на море. На работе Виктору дали путёвки в Анапу. Он бурно радовался, строил планы. Лиза, честно говоря, тоже мечтала увидеть море. За неделю до отъезда у неё начался жуткий кашель. Сначала думали обычная простуда, но потом поднялась температура под сорок. Девочку увезли в больницу на скорой. Там поставили диагноз — двусторонняя пневмония.
Она лежала в палате под капельницей, когда за дверью услышала голос отчима, очень громкий:
— Ну вот, блин! Путёвки же пропадут! Я же сто раз ей говорил, чтобы дома сидела и не шастала под дождем. Вечно она что-нибудь учудит! Теперь сиди тут с ней, как привязанная!
Мама что-то тихо сказала.
— Серьезно?! — рявкнул он. — Я на море собирался, а не в больнице торчать! Короче, на море я поеду с Катей… а, ты тут разбирайся. Я поехал, нужно вещи уложить.
Он даже не зашёл в палату. Мама вошла с красными глазами, села на стул рядом. Лиза закрыла глаза и делала вид, что спит. Но ей так хотелось плакать! Она была не просто неудобной, она была помехой, проблемой. А её собственная мама не могла, или не решалась сказать этому человеку, что её дочь лежит серьезно больная, а он волнуется о путёвках.
После больницы всё стало только хуже. Каждое действие Лизы комментировалось, каждый промах.
— Опять физичка тебе тройку влепила? У Кати по физике никогда ниже пятёрки не было, у нее голова работает.
— Что за бардак в комнате, как в конюшне. У Кати всегда идеальный порядок.
— Ты бы помогла матери по дому, а не как барыня сидела. Катя с девяти лет ужины готовит.
Катя, Катя, Катя...
Эта идеальная девочка призраком живущий в их квартире, стала её личным кошмаром. И самое ужасное было в том, что мама тоже подыгрывала. То ли из страха, то ли из желания угодить, то ли искренне веря, что сравнение должно мотивировать.
Поступление в университет стало для Лизы не целью, а способом бегства. Она прорывалась, как крот, через все эти упрёки и унижения. Поступила на бюджет на факультет социологии в городской университет. Когда принесла заявление о зачислении, Виктор, сидя перед теликом с пивом, даже не повернул головы:
— Социология? Это что, специальность такая? Что, ещё пять лет на шее висеть будешь? Катя на юрфаке учится, вот это дело. А ты… — он махнул рукой, и в этом жесте было пренебрежение.
Она подрабатывала с первого курса: раздавала листовки, работала в колл-центре, потом устроилась лаборанткой на кафедру. Деньги были нужны не столько на жизнь, сколько на ощущение независимости. Каждый вечер, когда она возвращалась домой, её встречал тяжёлый взгляд отчима с немым вопросом: «А что ты сегодня полезного сделала?»
Общагу ей, как местной, не давали. Пришлось терпеть. Эти пять лет растянулись в бесконечную, изматывающую пытку ожиданием свободы.
А в это время идеальная Катя, окончив университет с красным дипломом (репетиторов, конечно, оплачивал Виктор), уже работала в престижной юридической конторе. Виктор не уставал этим хвастать перед соседями, родственниками, вообще перед кем попало. И постоянно вставлял, что своей кровиночке он помог купить машину, чтоб не на автобусах тряслась. Ирония была в том, что Катя перестала приезжать к ним почти сразу после получения автомобиля. Объясняла это занятостью.
После университета Лиза встретила Максима. Он был старше её, инженер на заводе, спокойный, молчаливый. Он не говорил красивых слов, но когда Лиза рассказала ему, на третьем свидании, про отчима и про идеальную Катю, он просто обнял её и сказал: «Не обращай внимания. Ты лучше этой Кати в сто раз, я просто уверен».
Он стал её тихой гаванью. Они поженились через год. Свадьба была скромной, в маленьком кафе. Мама плакала, Виктор произнёс формальный тост, выпил и быстро удалился курить. Лизе было уже всё равно. Она уезжала в маленькую квартирку Максима. Свою территорию, где не было этого вечного сравнения.
Сейчас, спустя годы, жизнь наладилась. Максим вырос до начальника цеха. Лиза, поработав в разных конторах, нашла себя в онлайн-обучении — составляла программы, вела вебинары. Работа была удалённой, деньги стабильными. Они взяли двушку в спальном районе, купили машину. Ваня пошёл в первый класс. Всё было прочно, надёжно.
И казалось, прошлое с его горечью осталось там, где жили мама и постаревший Виктор. Но оно напомнило о себе.
Два года назад Виктора, уже вышедшего на пенсию, сбила во дворе машина. Перелом шейки бедра, сложная операция, месяцы в гипсе, потом — костыли. Пенсия у него была небольшая, мамина еще меньше, а на двоих — просто нищенская. Работать он, естественно, не мог. И тогда выяснилось, что идеальная Катя, которой он когда-то купил машину и помог с карьерой, заняла жёсткую позицию.
Лиза узнавала детали из звонков мамы. Сначала: «Катюша говорит, у неё проект горит, детей к врачу водить, некогда ей». Потом, когда стало ясно, что отцу требуется постоянный уход, более откровенно: «Папа, ты сам понимаешь… У меня своя семья. Ты всё время возился с той… с Лизкой. Вот пусть она теперь и помогает. Я своё уже отработала, пока маленькая была и по выходным мне приходилось торчать у вас».
Виктор рвал и метал, мама плакала. И постепенно их беспомощность стала направляться к Лизе.
Сначала просьбы были мелкими и завуалированными.
— Лизонька, не заедешь ли в аптеку? Нам лекарства рецептурные нужны, а мне с не вырваться…
— Дочка, тут у нас свет в ванной перегорел, а Виктор Петрович на стул не влезет, нога болит… Максим не поможет?
Лиза помогала маме. Потому что мама есть мама, как бы ни было больно. Она привозила им продукты раз в неделю, купила маме новый телефон, когда старый сломался, прошлой зимой привезла им обогреватель, потому что в доме было холодно. Но всё, что касалось непосредственно Виктора, она игнорировала. Вежливо, но неумолимо.
Но сегодняшний разговор перешёл все границы.
Звонила мама, голос срывался на фальцет:
— Лиза, слушай, тут беда. Ему завтра к хирургу на повторный осмотр. Талон на десять утра выбила. А как ему ехать? На костылях? По этому гололёду? Такси вызывать очень дорого! Ты же дома, у тебя есть машина! Отвези, ну пожалуйста! Это же не ему, это мне помощь!
Лиза в тот момент как раз вела онлайн-консультацию для группы студентов. Она приглушила звук.
— Мам, я не могу. У меня работа прямо сейчас. И завтра утром у меня вебинар с девяти.
— Какой вебинар! — мама уже не просила, а требовала, голос стал визгливым, каким бывал в её ссорах с Виктором. — Ты же сама себе начальник! Перенеси! Ты что, не понимаешь? Ему К ВРАЧУ! Совести у тебя нет? Он же тебя, считай, вырастил! Мы на тебя вдвоём деньги тратили, силы! А ты!
Это мамино вранье стало последней каплей. Лиза вспомнила, как в четырнадцать лет ей нужны были новые кроссовки для физры, потому что старые разваливались. Виктор сказал: «До лета поносишь, что есть. Денег нет». А через неделю купил Кате дорогие фирменные кеды, потому что у неё соревнования по волейболу. Мама тогда тайком, из своей зарплаты, дала Лизе денег на самые простые, с рынка.
— Мама, — невозмутимо сказала Лиза. — Он жил в твоей квартире. Пил, ел, спал на твоей кровати. А содержала меня ты, он копейку не давал. Совесть у меня на месте. Если заболеешь ты, я приеду, вызову врача, в аптеку сгоняю, в больницу отвезу. Ради него и пальцем не пошевелю.
На том конце сначала повисла тишина, потом раздались всхлипы, а затем мамин голос, злой и отчаянный:
— Да как ты можешь! Он же немощный старик! Ты эгоистка! Я одна не справлюсь! Ты меня в могилу сведешь!
— Мама, — перебила её Лиза, — у него есть родная дочь, идеальная Катя. Пусть она помогает. Он ей столько лет помогал. А мне он всю жизнь тыкал, какая я неряха. Так вот пусть теперь идеальная и помогает.
Щелчок отбоя прозвучал оглушительно.
…Лиза выключила воду. Посуды больше не было. Она вытерла руки, подошла к холодильнику, налила себе стакан воды. Руки дрожали.
Из гостиной донёсся сонный голос:
— Мам… пить…
Она вздрогнула, налила Ване в его кружку с медвежонком воды, подошла к сыну. Он приподнялся на локте, сонный, тёплый, доверчивый.
— Мне приснилось, что мы на море, — пробормотал он, жадно глотая воду.
— Хороший сон, — сказала Лиза, проводя рукой по его влажным волосам. — Спи.
Ваня мгновенно провалился обратно в сон. Она накрыла его одеялом, поправила подушку. Смотрела на его спокойное лицо и дала себе клятву, как давала уже тысячу раз: сын никогда не услышит от неё, что он неидеальный, что кто-то лучше. Никогда!
Она вернулась на кухню, села за стол. Через стену послышался кашель соседа. Машина за окном просигналила. Обычная жизнь. Лиза старалась переключиться, выбросить из головы разговор сс матерью, но знала, что это не конец. Мама позвонит завтра или послезавтра, с новой просьбой, или с новой порцией упрёков. Потому что она там, с больным, озлобленным мужчиной, в ловушке своей прошлой жизни и выбора. Мама действительно не понимает — ну как же так, у дочери есть машина, есть время, есть деньги, почему она не может просто сесть и отвезти? Почему она цепляется за старые, детские обиды, когда речь идёт о здоровье человека?
«Как женщину, которая боялась остаться одной, — думала Лиза о матери, — я тебя понимаю. Ты боялась, хваталась за то, что казалось опорой. Но как мать… Как мать, которая родила меня, обещала защищать… Я не смогу этого понять. Никогда».
Она допила оставшуюся воду, поставила стакан в раковину. Погасила свет на кухне. В темноте экран телефона на столе вспыхнул синим, пришло какое-то уведомление. Лиза не стала смотреть, чтобы не расстраиваться, если это мама с новыми упреками. Она тихо прошла в спальню, легла рядом с храпящим Максимом. Легла на спину и уставилась в потолок, где отсветы фонаря рисовали странные узоры.
Завтра будет новый день. С вебинарами, с уроками Вани, с походом в магазин, а где-то там, в параллельной реальности, её мать будет будить Виктора, помогать ему одеться, варить ему кашу и думать о том, как же доехать до больницы. И злиться, на неё, на жизнь, на Катю. На всех.
А Лиза не поможет, даже если будет в глазах собственной матери чудовищем, лишённым сострадания.