Душный плацкартный вагон пах железом, пылью и яблоком – последним от соседки по купе, которая аккуратно ела их, обернув салфеткой.
Ирина, стараясь не смотреть в окно на мелькающие чахлые ели, чувствовала, как все ноет от усталости.
Но не от физической, а от предчувствия. Двенадцать часов пути рядом со свекровью, Галиной Петровной, не сулили ничего хорошего.
Билеты на двоих на верхние полки, в одном отсеке – это была идея золовки, а она согласилась.
Теперь же Ирина ловила на себе тяжелый, оценивающий взгляд свекрови и понимала: что-то пойдет не так.
Галина Петровна не забралась на верхнюю полку, а устроилась у окна, положив на столик сумку с едой, аккуратно застеленную вышитой салфеткой.
Ей было под семьдесят, но держалась она с видом полководца. Осанка прямая, взгляд цепкий, властный.
Она осмотрела своих соседей: двое молодых парней с наушниками, которые сидели напротив, и мужчина лет пятидесяти на боковой нижней полке, уже устроившийся с книгой.
— Ну что, Ириш, разместились? – голос Галины Петровны был сладковат, но в нем чувствовалась злость. – Жаль, конечно, что сверху.
— Место хорошее, Галина Петровна, – вежливо ответила Ирина, убирая рюкзак на полку.
— Верхнее… – многозначительно проговорила свекровь, окинув взглядом свою полку. – Знаешь, а мне что-то не по себе тут. Спина заныла. И ноги… Отекли уже. На верхнюю, на свою, я, пожалуй, и не залезу.
Ирина почувствовала холодок под лопатками. Она знала эту интонацию. Это был пролог.
— Может, полежите и отдохнете? – осторожно предложила она. — Я помогу вам залезть наверх.
Но Галина Петровна уже повернулась к молодым парням напротив. Улыбка, натянутая, но обильно сдобренная показной беспомощностью, осветила ее лицо.
— Мальчики, извините за беспокойство… Не могли бы вы со мной поменяться? У меня билет на верхнюю, видите… – она протянула билет, как вещественное доказательство. – А с ногами беда. Варикоз, отеки. Наверх мне, как на Эверест. Вам-то молоденьким, легко.
Парни переглянулись. Тот, что был ближе к проходу, снял один наушник.
— Извините, тетя, мы тоже нижние брали специально. Я высокий, там мне ноги не вытянуть. А у товарища спина болит.
— Ну, я же ненадолго… Мы же до Семиреченска всего… – голос Галины Петровны стал тонким, жалобным.
— Нет, – ответил второй парень уже без наушников, сухо. – Места свои брали, на них и останемся.
Наступила тягучая, неловкая пауза. Галина Петровна, не моргнув, смотрела на них, и ее улыбка медленно сползала, как плохо приклеенный пластырь.
Затем она вздохнула так глубоко, что это прозвучало как обвинительный приговор всей молодежи, и повернулась к мужчине на боковой нижней.
— Мужчина, вас не затруднит? Вы один… Может, сжалитесь над старухой?
Мужчина закладкой отметил страницу и посмотрел на нее поверх очков. Взгляд был усталый и абсолютно непроницаемый.
— Женщина, у меня больное сердце. Врач сказал – только нижнее боковое, чтобы не карабкаться и не нервничать. Так что нет. Не затруднит.
Казалось, это "нет" повисло в воздухе вагона. Но Галина Петровна была из породы тех, для кого слово "нет" – лишь сигнал к началу осады.
Она медленно поднялась и, слегка прихрамывая (Ирина заметила, что хромота появилась только сейчас), двинулась в проход.
— Куда вы? – вырвалось у Ирины.
— Люди помогут. Не все же такие, как эти… – она бросила уничтожающий взгляд на отсек и пошла вдоль вагона.
Ирина сгорала со стыда. Она видела, как свекровь останавливалась у каждого нижнего места, вела один и тот же разговор, показывала билет, клала руку на сердце и слышала, как в ответ раздавались вежливые, усталые, раздраженные, но неизменные отказы.
"У меня ребенок", "У меня тоже ноги","Я заплатил за это место", "Нет, и не просите".
Вагон, сначала сочувственно поглядывавший, теперь отворачивался. Скрип полок, шепот, смешки за спиной – все это складывалось в оглушительный хор общего осуждения.
Через двадцать минут Галина Петровна вернулась. Лицо ее было бледным от обиды и праведного гнева. Она молча уселась, уставившись в окно, а потом резко вытащила телефон.
— Оленька? Доченька, – голос ее задрожал, став слабым и надтреснутым. Ирина замерла. – Едем мы… Да, в поезде. Беда у меня, дочка. Никто место уступить не хочет. Все сидят, молодые, здоровые, на нижних, а мать твоя на верхнюю ползти должна. И ноги отнимаются, и спина… Да все отказались. Все! И моя невестка тоже. Сидит себе, место свое верхнее сторожит, а за меня ни слова не замолвила. Как чужая! Нет, не просила никого, сама видела, что бесполезно… Да…
Ирина чувствовала, как кровь приливает к лицу. Это был мастерский удар ниже пояса.
Она не сторожила место, а была парализована неловкостью и понимала всю бесперспективность затеи.
Но в интерпретации свекрови она становилась равнодушной эгоисткой. Галина Петровна кивала, всхлипывала в трубку и бросала на Ирину взгляды, полные трагической жертвенности. Наконец, она протянула телефон:
— Ирина, Оля с тобой поговорить хочет.
Сжав челюсти, Ирина взяла трубку.
— Привет, Оля.
— Ира, что там происходит? – голос золовки резал ухо, как наждачная бумага. – Ты в своем уме? Маму одну по всему вагону посылаешь унижаться? У нее же ноги! Ты не могла с кем-то договориться, найти ей место? Ты же там! Или тебе вообще плевать на мою мать?
Каждая фраза была как пощечина. Ирина увидела, как парни напротив перестали слушать музыку и с интересом наблюдают за спектаклем.
— Оля, – тихо, но четко начала Ирина, чувствуя, как внутри все закипает. – Мы с твоей мамой едем на верхних полках. Все нижние места в вагоне заняты. Люди брали их целенаправленно, под свои нужды. Я не посылала ее унижаться, я не могу заставить посторонних людей отдать свои места. Это не моя ответственность.
— А чья?! – взвизгнула в трубке Ольга. – Ты с ней едешь! Ты должна была обо всем позаботиться! Договориться! Ты вообще о чем думала? Мама уже вся на нервах!
Тут в Ирине что-то сорвалось. Наглость атаки, полное отсутствие логики и поток обвинений прорвало терпение.
— Позаботиться? – ее голос зазвучал громче, и вагон затих, прислушиваясь. – Оля, а кто покупал билет для твоей мамы? Ты. Ты знаешь про ее ноги, про спину. Почему ты, заботливая дочь, купила ей билет на верхнюю полку? Почему я, невестка, должна в последний момент исправлять твои ошибки и выпрашивать места у всего вагона? Может, это тебе стоило поговорить с кассиром, а не со мной по телефону из теплой квартиры?
В трубке повисло ошеломленное молчание. Галина Петровна ахнула. Парень напротив не сдержал усмешки.
— Как ты разговариваешь?! – зашипела Ольга.
— Так же, как и ты. Конкретно. Твоя мама – взрослый человек. Она захотела поменять уже имеющееся хорошее место на идеальное. У нее не получилось. Это жизнь, а не конец света. А твои обвинения в мой адрес – просто наглость. Всего доброго.
Ирина нажала на "красную трубку" и вернула телефон свекрови. Руки у нее дрожали.
В вагоне стояла гробовая тишина. Галина Петровна смотрела на нее широко раскрытыми глазами.
Казалось, она вот-вот расплачется от такой несправедливости. Но спектакль должен был продолжаться.
Выждав паузу, свекровь снова подошла к мужчине на боковой нижней. Теперь у нее была не только больная спина, но и глубоко раненные чувства, жестокая невестка и бессердечная дочь.
— Мужчина… Ну, пожалуйста… Я ведь не усижу… Совсем… Вы видите, какая обстановка… Я одна как перст…
Она говорила тихо, жалостливо, без прежнего напора. Мужчина с больным сердцем смотрел на нее, на Ирину, на потолок вагона. Он тяжело вздохнул. Этот вздох был тяжелее всех предыдущих.
— Ладно… – пробурчал мужчина. – Только успокойтесь и перестаньте изводить весь вагон!
Триумф Галины Петровны был безрадостным и вымученным. Она переехала на боковую нижнюю полку с видом великомученицы, принявшей наконец скромное пристанище.
Мужчина, взобравшись на ее верхнюю полку, устроился там с таким видом, будто уходил в добровольное изгнание.
Наступила ночь. Вагон погрузился в полумрак, нарушаемый только ритмичным стуком колес.
Ирина лежала, уставившись в потолок. Злость схлынула, оставив после себя пустоту и горький осадок.
Она слышала, как Галина Петровна ворочается на своей завоеванной полке и вздыхает.
Ирина понимала, что завтра, на семейном обеде у родственников, история преподнесется иначе: о черствых соседях, о невестке, которая кричала на дочь по телефону, и о героической матери, которая несмотря ни на что достучалась до одного доброго человека.
Но в тот момент, в темноте плацкартного вагона, Ирина думала не об этом. Она думала о странном круговороте претензий.
О дочери, которая, купив неудобный билет своей матери, переводила стрелки на нее.
О свекрови, которая, вместо того чтобы решить вопрос с дочерью, обрушила свой гнев на весь мир и в первую очередь – на ближайшую мишень.
И о себе, которая впуталась в этот абсурд, поддавшись на манипуляции, и поехала вместе со свекровью.
Ирина повернулась на бок и увидела, что Галина Петровна не спит. Ее глаза в темноте слабо блестели.
— Ириша… – тихо сказала свекровь. – Ты на меня не обижайся. Нервы у меня… и Олька моя горячая.
Это была не просьба прощения, а констатация факта. Открытия шлюзов для новых жалоб.
— Я не обижаюсь, Галина Петровна, – равнодушно ответила Ирина. – Спите. Завтра тяжелый день.
И перед тем как закрыть глаза, она задала тот самый вопрос, который крутился у нее в голове все это время.
— А почему, собственно, Ольга, покупая вам билет, не позаботилась сразу? Взяла бы нижнее. Столько бы нервов сохранила всем.
В ответ последовало только тяжелое, обиженное молчание. Ответа не было. Его и не могло быть.
Потому что в этой игре в "семейную заботу" правила писались одной стороной, а играть по ним и нести ответственность за результат должна была всегда другая.
Ирина наконец это поняла. За окном проносились темные поля, усеянные редкими огоньками далеких деревень.
Поезд мчался вперед, увозя их всех – и упрямых парней, и мужчину с больным сердцем, и Галину Петровну на ее завоеванной нижней боковой полке, и Ирину, которая больше не чувствовала себя виноватой.
Он увозил их в Семиреченск, к родственникам, к праздничному столу, за которым, она знала, эта история будет рассказана снова.