Марина жила в мире, который за неделю раскололся на "до" и "после". "До" – это была обычная жизнь с её мелкой суетой, планированием отпуска у моря, спорами о том, какой диван купить в гостиную, и усталостью, сладкой от того, что двое маленьких сыновей, Саша и Миша, наконец, засыпали.
"После" началось с безликого листка бумаги, который она держала в трясущихся руках в коридоре женской консультации.
Всего три слова, выведенные штампом и чернилами: "рак шейки матки". Она вышла на улицу, и яркое осеннее солнце показалось ей насмешкой.
Мир не потемнел, не зарыдал вместе с ней. Он продолжал сиять и шуметь, будто ничего не случилось.
Двести километров обратно до родного городка она проехала в оцепенении, глотая комки слёз и строя в голове хрупкие планы.
Главный план касался Алексея, её мужа. С ним нужно было говорить спокойно, конструктивно. Они всё преодолеют.
Алексей пришёл с работы уставший, пахнущий машинным маслом и металлом. Он был хорошим сварщиком.
Марина хотела, чтобы эти руки сейчас обняли её и сказали, что все будет хорошо.
— Лёш, пришли анализы, — начала она, голос дрогнул сразу, разрушая все планы на спокойствие. — У меня… рак.
Она смотрела на его лицо, ожидая увидеть шок, боль, немедленное желание броситься к ней, но увидела лишь медленное, тяжёлое изменение.
Всё живое, мягкое, родное спряталось за непроницаемым щитом. Он молча сел на стул и потёр ладонью лоб.
— Что теперь? Лечиться надо, — произнёс глухо мужчина, больше констатируя факт, чем предлагая помощь.
— Да, — выдохнула Марина, собирая волю в кулак. — Лёш, слушай. Ты работаешь, я это понимаю. Но ты должен мне обещать одну вещь. Приходя домой, оставляй все рабочие моменты за порогом. Рассказывай, как день прошёл. Помогать по дому, просто ездить в гости – ни к кому не будем. Особенно к твоей маме. Двести километров туда-обратно для меня сейчас ад. А условий для детей у неё нет. Я хочу… я просто хочу, чтобы мы были семьёй. Счастливой и гармоничной. Хотя бы на время лечения.
Он кивнул, не глядя ей в глаза.
— Хорошо. Договорились.
Это "хорошо" прозвучало как что-то временное, уступчивое. Первую неделю Алексей старался.
Он рассказывал о работе, помогал с детьми, даже суп однажды сварил. А потом зазвонил телефон.
Это была Галина Петровна, его мать. Женщина, которую Марина в душе давно окрестила "коброй в человеческом обличии".
Голос из трубки был таким громким и чётким, что Марина слышала каждое слово, стоя у плиты.
— Алёшенька, привет, родной! Как ты? Как мои внученьки?
— Всё нормально, мам.
— А что это ты так тихо? Маришка рядом? Ладно, неважно. Слушай, срочно нужно деньги перевести. У меня тут краны потекли, надо менять. Да и обои в зале отклеиваются. Ты же не оставишь мать в такой беде?
Марина замерла с половником в руке. Алексей отвернулся к окну.
— Мам, у нас тут… свои трудности. У Марины проблемы со здоровьем.
— Ой, какие проблемы в её-то возрасте? — фыркнула Галина Петровна. — У меня в её годы и миомы были, и воспаления, и ничего, жива. Не нойте. Вам лишь бы денег не дать. Ты ведь всё на неё и на этих детей тратишь. А мать, которая жизнь за тебя отдала, на старости лет ободранные обои созерцает!
Для Галины Петровны Марина и ее дети были обузой, тратой алешкиных денег. Алексей вздохнул.
— Сколько?
— Да тысяч сорок на всё про всё, чтобы красиво было.
— Сорок? Мам, у нас общий доход шестьдесят. И у Марины теперь лечение…
— Лечение, лечение, — перебила свекровь. — Она у тебя иждивенка, Лёша. Сидит дома, детей плодит, а ты пашешь. И мать родную забыл. Ладно, думай. Жду перевод.
Связь прервалась. Алексей молча убрал телефон. Он не посмотрел на Марину.
— Лёша, — тихо сказала она. — Это наши последние деньги. Мои лекарства, анализы, химия скоро… Дети…
— Я знаю! — резко оборвал он. — Но я не могу мать выбросить!
— Кто говорит о бросить? У неё пенсия хорошая, квартира в порядке. Она просто хочет новый ремонт к Новому году! Помнишь, как в прошлый раз было? Шестьдесят тысяч ей отправили на "праздник для семьи", а она одну бутылку шампанского купила, а остальное на шубу потратила!
Он промолчал. Конфликт был исчерпан, но не разрешён. Деньги они в тот день не перевели.
Но Галина Петровна не сдавалась. Звонки участились. Претензии становились всё изощрённее.
— Алёша, она у тебя пол-то правильно моет? От угла? Или как попало? У меня спина болит от одной мысли, что у вас там антисанитария.
— Мам, всё нормально.
— Тарелки в шкафу не так расставлены, я в прошлый раз видела. Всё наоборот. Безобразие.
Последний раз был три месяца назад, когда Галина Петровна, вопреки всем уговорам, приехала проведать внуков.
Два дня Марина ходила по струнке, слушая комментарии о своей кухне, внешности и методах воспитания, а потом случилось то, что перечеркнуло всё.
Четырёхмесячный Миша, как все младенцы, плохо спал днём и капризничал. Галина Петровна взяла его на руки с видом эксперта.
— Балуете вы его! Совсем к рукам приучили. Надо строже!
И прежде чем Марина успела опомниться, раздался звонкий, чёткий шлепок по детской попке в одном подгузнике.
Миша замер на секунду от неожиданности, а затем залился пронзительным, обиженным плачем.
В Марине что-то оборвалось. Тихая, уступчивая, вечно ищущая компромисс женщина исчезла. На её месте встала мать-волчица.
— Отдайте моего ребёнка. Сейчас же.
— Да что ты кипятишься? — удивилась свекровь. — Мужчин с пелёнок дисциплинировать надо! Я Алексея так…
— ВЫ БОЛЬШЕ НИКОГДА НЕ ПРИКОСНЕТЕСЬ К МОИМ ДЕТЯМ! — крикнула Марина, вырывая Мишу из её рук. — Вон! Немедленно вон из моего дома!
Галина Петровна, бледная от негодования, уехала в тот же день. Алексей отмалчивался, разрываясь между женой и матерью.
С тех пор он сам ездил к ней изредка, на день. Марина не запрещала. Она лишь требовала одного: чтобы её и детей это не касалось.
Но спокойствие было хрупким. Однажды вечером, когда Марина, уже изрядно ослабленная первой химиотерапией, пыталась уложить детей, экран телефона Алексея снова загорелся "Мама".
Он вышел на балкон. Сквозь стекло Марина видела, как муж сперва мотает головой, потом опускает её, потом просто слушает, уставившись в темноту. Разговор длился долго. Он вернулся бледный, избегая её взгляда.
— Что случилось?
— Мама… Мама говорит, что у неё обострилась гипертония. Ей тяжело одной. Она просит меня приехать. Помочь по хозяйству. На… на два месяца.
В ушах у Марины зазвенело. Комната поплыла.
— Два… месяца? Алексей, у меня химиотерапия по графику! Каждые две недели! Кто будет возить меня? Кто будет с детьми, когда мне плохо после капельниц? Дети в сад не ходят, у нас его тут нет! Ты что, возьмёшь их с собой?
— Нет, — наконец выдавил он. — Мама не потянет, да и условия… Там не для детей.
— То есть, если со мной что-то… случится, — голос Марины стал ледяным и очень тихим, — наши дети будут одни в этой квартире? На двое суток, пока ты доедешь? Это твой план?
— Не драматизируй! С тобой ничего не случится! — вспылил он. — А мать одна! Ей помочь надо! Ты всегда её в чёрном свете выставляешь! Она же мне жизнь дала!
— А я? — прошептала Марина. — Я тебе дала сыновей. Я пытаюсь сохранить себе жизнь, чтобы быть с вами! А она… она отнимает у меня последнее! Время, деньги, силы! А теперь хочет отнять себя самого, когда ты нужен здесь, своей семье!
— Она не отнимает, а просит о помощи! — крикнул Алексей. — И ты не имеешь права мне запрещать!
— Я и не запрещаю! — вскрикнула Марина, и слёзы, копящиеся неделями, хлынули потоком. — Я прошу тебя выбрать! Выбрать нас! Меня, которая борется за жизнь, и твоих детей, которые могут остаться сиротами! На кону не твоё настроение, Алексей! На кону моя жизнь! Понимаешь? Жизнь!
Она увидела растерянность в его глазах. Он не верил, что мать может врать о давлении, но верил в то, что Марина преувеличивает опасность.
В ту ночь женщина не спала. Она сидела в кресле в детской, наблюдая, как спят её мальчики.
Саша обнял плюшевого медведя, Миша посапывал, вздрагивая во сне. В них была вся её вселенная.
И эта вселенная рушилась не из-за страшного диагноза, с которым она была готова бороться, а из-за чужого эгоизма и слепоты самого близкого человека.
Утром, проводив мужа на работу холодным молчанием, она сделала несколько звонков.
В онкоцентр, чтобы уточнить график. В соцслужбу, чтобы узнать о возможности няни на время лечения, а затем набрала номер своей старой подруги из другого города, Кати.
— Кать, ты говорила, у вас в городе сдают недорого двушку в старом фонде? Да… Нет, я серьёзно. Мне нужно уехать. Совсем.
Идея, которая зрела давно, оформилась в четкий, жуткий план. Развод, переезд и съёмная квартира. Когда Алексей вернулся, она была спокойна.
— Я приняла решение, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Если ты поедешь к матери на два месяца, отсчитывая их с понедельника, то обратно можешь не возвращаться. Я подам на развод. Я сниму квартиру и уеду с детьми.
— Ты что, с ума сошла? В твоём состоянии? С двумя детьми?
— В моём состоянии, Алексей, нельзя тратить последние силы на борьбу с твоей матерью за тебя самого. Я устала быть нахлебницей в твоей и её истории. Я борюсь за свою жизнь и жизнь своих детей. И если ты не союзник в этой борьбе, то ты – помеха. А помехи нужно устранять.
— Ты не имеешь права забирать детей! — голос его дрогнул.
— Имею, — холодно парировала она. — Потому что я – мать, которая не шлёпает четырёхмесячных младенцев и не ставит праздничный ремонт выше жизни их матери. Суд, думаю, встанет на мою сторону. Особенно если я предоставлю распечатку звонков с требованиями денег и рассказ о шлепке. А также график моего лечения и твоё отсутствие в нём.
— Ты ставишь мне ультиматум, — хрипло сказал он.
— Нет, Лёша. Твоя мать поставила тебя перед выбором, а я просто озвучиваю последствия этого выбора. Для тебя и для нас.
Он вышел, громко хлопнув дверью. Марина подошла к окну. Через несколько минут она увидела его силуэт во дворе.
Алексей сидел на лавочке, склонив голову на руки. Он вернулся в квартиру через час и с порога заявил:
— Я остаюсь! Только сейчас надо как-то сообщить об этом маме.
Галина Петровна, услышав новость, тут же встала на дыбы и стала истошно кричать.
То, что она произнесла дальше, поставило точку в ее отношениях с сыном: "Чтоб она cдoxла!" Алексей бросил трубку и заблокировал номер матери.
Марина несколько раз ездила на химиотерапию и ей все-таки удалось выйти в ремиссию.
Теперь предстояло прийти в себя и начать жизнь с чистого листа. Алексей с Галиной Петровной так больше и не общался, хотя женщина делала парочку попыток поговорить с ним.
Не удалось им помириться по одной простой причине: мать никак не хотела признавать свою неправоту и извиниться за сказанные слова.
— Чтоб она снова заболела! — злобно выпалила в последний разговор с сыном Галина Петровна.
— Больше мне не звони и не приходи! — коротко ответил Алексей.
Проклятия свекрови не сбылись: Марина снова не заболела, а вот Галина Петровна... вдруг узнала о своем диагнозе: рак печени.
За полгода женщины не стало. Однако даже на cмepтнoм одре она не извинилась.