Я впервые за много лет почувствовала, что могу просто жить, а не выживать.
Мы с Игорем сидели на кухне, в нашей маленькой, но наконец-то выкупленной у банка квартире. За окном тянулся серый, уже почти весенний город: мокрый асфальт блестел под фонарями, редкие машины шуршали по лужам. На подоконнике остывал заварник с чаем, от него поднимался лёгкий пар с терпким запахом. На столе лежала тетрадь с аккуратными строчками: наш семейный бюджет на будущий месяц.
— Смотри, — Игорь подвинул ко мне тетрадь. — Если мы не будем никуда вылазить, только по абонементам, нам должно хватить до зарплаты. И ещё чуть-чуть останется.
Он обвёл кружком слово «музеи» и сердечко рядом пририсовал. Я рассмеялась.
— Романтик, — тихо сказала я. — У нас наконец-то будет месяц тишины. Музеи, театр, набережная. И никакого «а давайте одолжим».
Мы только в прошлом месяце выплатили последнюю сумму по квартирным платежам. Я до сих пор иногда просыпалась ночью и проверяла, на месте ли ключи, конверт с накоплениями, паспорт. Как будто всё это могло исчезнуть, как сон. Но квартира была реальной: тёплый коридор с аккуратной обувницей, спальня с книгами вдоль стены, кухня с запахом специй и свежей выпечки.
Я уже привыкла к этой новой, осторожной радости: считать заранее каждую поездку в музей, радоваться скидкам на вечерние спектакли в небольших театрах, выбирать недорогие, но чистые кафе с видом на реку. Мы с Игорем даже придумали слово — «наш культурный месяц». Без гостей, без лишних трат, без неожиданных «сюрпризов».
Телефон зазвонил в самый обычный будничный вечер, когда я как раз промывала гречку и думала о том, что завтра мы наконец пойдём в новый музей по годовому абонементу. Звонил двоюродный брат Игоря — Стас.
Я ещё на гудках почувствовала, что спокойствию пришёл конец. У Стаса всегда был особый, уверенный в себе тон. Как будто весь мир — это его бесконечный сарай, где он хозяин.
— Ну чё, родня городская! — громко проревел он, как только я ответила. — А мы к вам в гости приехали на месяц! Покажите нам музеи, театры и магазины!
Я машинально посмотрела на тетрадь с расчётами, на аккуратные цифры в клеточках. Месяц. Он сказал это так легко, как будто мы говорим о двух днях.
— Стас, а вы где? — голос у меня предательски сорвался.
— Да мы уже на вокзале почти, — радостно сообщил он. — Я, Люська и трое наших. Ты ж помнишь, какие выросли? Во! — он, видимо, показал рукой, но мне это «во» отчётливо врезалось в ухо. — Готовьтесь, мы культурой пропитываться будем. Нам нужно всё самое лучшее, по-настоящему!
Я услышала на фоне визг подростков, смех его жены и какое-то глухое гудение — наверное, объявление по вокзалу. В груди всё похолодело.
— Стас, но мы… у нас… — я беспомощно посмотрела на Игоря. Он напрягся, вслушиваясь.
— Чего вы там, — отмахнулся Стас. — Не начинай. Мы ж свои. Не в гостиницу же нам селиться, когда у родни своя квартира в столице. Через день будем у вас, встречайте.
Он отключился, даже не выслушав.
Тишина в кухне стала густой и тяжёлой. Чай окончательно остыл. За окном кто-то громко хлопнул дверцей машины, и я вздрогнула.
— Сколько их? — глухо спросил Игорь.
— Пятеро, — прошептала я. — На месяц.
Мы ещё пытались себя успокоить. Говорили друг другу, что «ну что такого, родственники, потерпим, это же семья». Но уже через день, когда в наш тихий подъезд ворвалась громкая толпа с сумками и пахучими свёртками, я поняла: это не визит. Это нашествие.
Сначала в дверях вырос Стас — широкий, уверенный, с громким голосом. За ним протиснулась Люся — его жена, с острым, цепким взглядом. За их спинами толкались трое их подростков: старшая дочь с яркими ногтями и надутыми губами, средний сын с наушниками и младший, который сразу же схватился за дверную ручку и начал раскачиваться.
— Вот это вы устроились, — протянула Люся, оглядывая наш коридор, как проверяющий начальник. — Ничего себе, шкафчики, полочки… А сколько это всё стоит, а?
Она даже не сняла обувь, прежде чем пройти внутрь. Стас громко свистнул.
— Ну, богатенькие, принимайте бедных родственников! — объявил он. — Мы людей ваших столичных посмотрим, музеи эти, театры. И по магазинам надо нас свозить, по-настоящему, чтоб всё как у людей было.
Я попыталась вежливо улыбнуться, забормотала что-то про тапочки, про то, что у нас в квартире не принято ходить в уличной обуви. Они нехотя разулись, но уже через несколько минут подростки растянулись по комнатам, разбрасывая рюкзаки и куртки, словно были не в гостях, а в своём доме.
Самое странное началось почти сразу.
— Так, — сказал Стас, хлопнув ладонями. — Показывайте деньги.
— Что?.. — я даже не сразу поняла.
— Деньги, говорю, показывайте, — он уселся за наш кухонный стол, который мы с Игорем так бережно выбирали по скидке. — Городские деньги. Мы вон в деревне живём на копейки, а вы тут в золоте купаетесь. Интересно же, сколько вы зарабатываете, как храните. Мы люди хозяйственные, нам надо поучиться.
Люся уже открывала дверцы шкафов, заглядывая внутрь, трогая банки с крупой, коробки с чаем, кастрюли.
— А тут что? — она потянула ящик, где у меня лежали салфетки и пачка лекарств. — А тут? Угу, а мясо вы где держите? Неправильно всё, неправильно. У нас по-деревенски лучше знают, как хранить. Я тебя всему научу, — она кивнула мне, как ленивой ученице.
Игорь нервно поправил очки.
— Стас, какие деньги… У нас всё расписано, у нас бюджет…
— Да ладно тебе, — перебил его брат. — Чего стесняешься? Свои же. Мы ж не украдём. Мы посмотреть. Ну-ка, где вы тут сберегаете?
Он поднялся и пошёл в нашу спальню, даже не спросив. Я рванулась за ним, но опоздала: Стас уже открыл шкаф, в котором на верхней полке в коробке от обуви лежал наш конверт с накоплениями на непредвиденные случаи. Конверт, который я прятала как сердце.
— Ого, — протянул он, беря его в руки. — А мы-то думали, что у вас тут только по бумажке всё. А тут вон оно как.
— Положи, пожалуйста, на место, — голос у меня сорвался. В висках застучало. — Это наши сбережения, они уже расписаны.
— На что расписаны? — с живым интересом спросила Люся, появляясь в дверях спальни. — На очередную вашу безделушку? Вы ж тут в городе только и делаете, что тратите. Вам бы по-умному жить.
Она говорила громко, специально, чтобы слышали подростки, которые уже устроились в зале, включили телевизор и прибавили звук так, что стены дрожали.
— У нас зарплата, между прочим, какая, — продолжала она, не стесняясь. — В деревне за год столько не наберёшь. У вас тут деньги под ногами валяются, а вы ещё экономите. Чудаки.
Стас наконец-то положил конверт обратно, но сделал это так, чтобы я видела: он теперь знает, где и сколько. Взгляд его стал прищуренным, оценивающим.
Мы с Игорем всё ещё пытались быть вежливыми. На следующий день мы повели их в бесплатный музей, где у нас был абонемент на специальные выставки. В залах было тихо, пахло старой бумагой и лаком, скрипели деревянные полы. Я шла и думала, что вот — вот сейчас, может быть, они увидят красоту.
— И это всё? — громко спросила старшая дочь, снимая себя на телефон на фоне картины. — Где нормальные музеи, за деньги? Мы хотим всего самого лучшего!
Люся моментально подхватила:
— Да-да, что это за халява? Мы что, хуже? Поведи нас в место, где по-настоящему дорого, чтоб не стыдно было. Чтоб видно было, что ты не жмотишься.
Я тихо объясняла, что абонементы уже оплачены, что это наша возможность видеть много, но не разориться. Что мы не можем каждый день покупать дорогие билеты. Они слушали с видом людей, которым рассказывают что-то смешное.
К вечеру того же дня я случайно увидела, как старшая племянница выкладывает в социальную сеть запись: она сидит на нашем диване, фоном — наша скромная книжная полка и я, мелькающая на кухне.
— Вот мы приехали к городской родне, — говорила она в камеру, притворно жалобным голосом. — А они, кажется, жмотятся. В музеи водят только бесплатные, в театры — где билеты по скидке, по магазинам нас не ведут. Не могут нас сводить по-человечески.
На этих словах у меня в груди что-то хрустнуло. Как тонкое стекло.
Дальше становилось только хуже. Подростки разбрасывали одежду где попало, крошки и обёртки появлялись в самых неожиданных местах. Люся на кухне устроила настоящий разгром: переставила банки с крупой, вытащила всё из холодильника, нюхала, щупала.
— Мясо так нельзя хранить, — поучала она громким голосом. — У вас всё не по-деревенски. Вот огурцы солите неправильно, они поэтому и мягкие. Надо я вам расскажу, как надо жить.
Стас по вечерам сидел за столом и строил планы вслух:
— Так, за этот месяц мы должны и в театр сходить, и по магазинам пройтись. Детям одежду нужно обновить, у них-то в деревне выбора нет. Вы же тут в золоте купаетесь, вам не убудет. Родне надо помогать.
Каждую ночь мы с Игорем запирались на кухне. Старались говорить шёпотом, чтобы не услышали за стеной. Кухня пахла остывшим супом и мятным чаем, лампочка под потолком казалась слишком яркой для наших тихих споров.
— У нас уже почти нет запаса, — шептал Игорь, проводя пальцем по строчкам в тетради. — Они за пару дней съели продуктов на неделю. Посуди сама: если так пойдёт, мы останемся к концу месяца с пустым холодильником и нулём в кошельке.
— Может, сказать, что… что мы не можем их содержать? — я чувствовала себя предательницей, даже произнося эти слова. — Что мы сами едва тянем?
— Скажи им это, — мрачно усмехнулся Игорь. — Они уже решили, что мы скуповаты. Для них признаться, что у нас нет лишних денег, — всё равно что признаться в глупости. Они не поверят. Скажут, что жадничаем.
Мы спорили до поздней ночи: выгонять родственников или терпеть ради видимости «семейного мира». Мне становилось стыдно от одной мысли о том, чтобы попросить их уехать. Но ещё страшнее было смотреть на то, как медленно, но верно тает наш скромный запас, как исчезают продукты, как с каждым днём наша квартира перестаёт быть нашей.
В какой-то момент, устав уже повторять одни и те же слова, я вдруг поймала себя на странной мысли. Если по-хорошему — не понимают. Если по-доброму — считают слабостью. Может быть, единственный способ выжить в этом нашествии — не просто терпеть, а превратить всё происходящее в большой урок. В такую… воспитательную эпопею, где они сами станут главными героями рассказа о цене денег и жизни в городе.
Мы сели ближе друг к другу над тетрадью, и Игорь посмотрел на меня так, будто впервые за эти дни увидел во мне союзника, а не испуганную хозяйку разрушенного уклада.
— Ты что-то придумала? — шёпотом спросил он.
Я кивнула, чувствуя, как внутри, сквозь обиду и усталость, просыпается упрямство.
Месяц только начинался. И если уж нам суждено прожить его вместе с этой наглой, шумной роднёй, то, может быть, они запомнят его надолго.
С утра, когда я проснулась от шороха пакетов в коридоре и запаха прелых носков, план уже жил во мне отдельно, как упрямая заноза. Я лежала и слушала, как Люся строит всех на кухне:
— Быстрее, быстрее, сегодня поедем смотреть столицу, а то мы тут за месяц ничего не успеем!
Запах крепкого чая, пережаренных яиц, их громкий смех — всё это вдруг перестало быть просто хаосом. Стало фоном для нашего с Игорем тихого наступления.
За завтраком я осторожно произнесла, глядя будто мимо:
— С музеями у нас туго… Деньги почти кончились, уже думаем, как прожить до конца месяца. Но есть один бесплатный день, народ, правда, стоит по три часа в очереди. Не знаю, выдержим ли.
Стас откинулся на стуле, хрустя огурцом:
— Очереди нас не пугают. Мы не из нежных, в деревне с пяти утра встаём. Водите, конечно. Раз уж приехали, надо всё самое столичное.
Игорь молча глянул на меня. Всё, поехали.
К музею мы пришли к самому открытию. Очередь тянулась serpentиной вдоль серого фасада, люди переминались с ноги на ногу, шарфы задирались на носы. В воздухе висел запах мокрых курток и дешёвой выпечки из соседнего киоска.
— Ох, — я театрально вздохнула, взглянув на хвост очереди. — Это мы тут застрянем до обеда, не меньше. Может, не будем мучиться? Есть платный вход без очереди, но нам это сейчас не по карману.
— Нам по карману, — бодро ответил Стас, хотя глаза у него скользнули по толпе с явным сомнением. — Постоим. Детям полезно. Столица! Всё ради культуры.
Мы с Игорем немного постояли с ними, делая вид, что нам так же тяжело. Потом Игорь посмотрел на часы:
— Я побегу оплачивать счета через интернет, если не хотите остаться без света. Вы тут стойте, если уж решили. Мы потом вас на входе встретим.
Через полчаса Люся уже открыто ворчала, дёргая шарф:
— У меня ноги отвалятся. Чего нельзя было просто купить билеты? Что мы как нищие какие-то…
Я ловко подбрасывала дрова в этот костёр:
— Мы бы с радостью. Но раз вы сами сказали, что готовы потерпеть ради бесплатного дня… Мы же стараемся сделать вам хорошо и при этом не умереть с голоду.
Дети Люси ныли, подростки молча рылись в телефонах, снимая очередь. Я краем глаза видела, как старшая дочь Стаса пишет подпись: «Столичная жизнь: жадные родственники и бесплатные музеи». Тогда мне ещё было больно. Потом станет уже просто смешно.
Когда мы наконец вошли внутрь, все были настолько выжатые, что даже картины рассматривали с кислым видом. Люся шептала мне на ухо:
— В деревне, может, и нет таких музеев, но хоть ноги целы.
Я улыбалась так мягко, как только могла.
— Зато теперь вы точно знаете, чего стоит бесплатная культура.
Следующим был театр. Я заранее нашла на сайте самые дешёвые билеты по акции, но специально сделала вид, что без них нам не справиться.
— Там надо через интернет заполнить длинную анкету, — вздыхала я вечером, открывая страницу на телефоне. — Я каждый раз путаюсь. Стас, может, вы поможете, вы же мужчина хозяйственный.
Он сел к столу, и я с наслаждением наблюдала, как он борется с неуклюжей формой: имя, фамилия, адрес, согласие с правилами, проверки, подтверждения. Он ворчал, цеплялся к каждой строчке:
— Да что ж у вас всё так сложно-то? На каждое чихание — бумажка.
— Это не бумажка, — тихо ответил Игорь. — Это наша обычная городская жизнь. Вы же хотели её увидеть.
К моменту, когда билеты наконец оказались куплены, Стас был уже выжат не меньше, чем после очереди в музей. Зато я впервые почувствовала странное удовлетворение: они сами шаг за шагом входили в ту реальность, которую до этого считали выдумкой.
Самое интересное началось в магазинах.
— Вы же говорили, детям нужно одежду обновить, — напомнила Люся, когда мы в очередной раз разошлись по комнатам после утренней суеты. — У нас там выбора нет, а тут — столица. Ведите в самый хороший торговый центр.
Торговый центр встретил нас тёплым воздухом, запахом сладкой ваты и громкой музыкой. Витрины сияли, как праздничные открытки. Глаза подростков зажглись: кроссовки, куртки, блестящие куртки с надписями, которые я уже не успевала читать.
Мы ходили по рядам, взвешивая на руках чужие куртки, сравнивая ценники. Я вслух проговаривала:
— Эта куртка стоит почти половину нашей коммунальной платы за месяц. Эти кроссовки — как неделя еды.
Люся сначала закатывала глаза, но постепенно притихла. Ценники работали лучше любых нравоучений.
Кульминация наступила у кассы. На ленте уже лежали брюки для одного племянника, толстовка для другого, футболки. Я нащупала в сумке заранее пустое отделение и вскинула голову:
— Ой… Я банковскую карту дома оставила.
Я сказала это достаточно громко, чтобы услышали те, кто стоял позади. Несколько человек обернулись. У меня в животе похолодело, но отступать было поздно.
Игорь только развёл руками:
— Ну, Стас, вы же сами говорили, что мы тут в золоте купаемся. Заплатите за себя, а мы вам всё вернём… когда действительно в золоте найдёмся.
Слово «золото» повисло в очереди, как насмешка. Женщина позади усмехнулась. Подростки, чувствуя внимание чужих людей, одновременно опустили глаза.
Стас покраснел до корней волос, но отойти от кассы уже не мог. Молча достал мятый кошелёк, отсчитал купюры. На улице он зашипел:
— Можно было и заранее предупредить. Опозорили перед людьми.
— Так мы просто дали вам возможность почувствовать себя по-настоящему по-столичному, — мягко ответил Игорь. — Платишь — и никто не думает, что ты у кого-то на шее.
По такому же сценарию прошёл рынок. Мы набрали фруктов, сладостей к чаю, и на самом видном месте, перед продавцом с внимательными глазами, я снова «вспомнила» про забытую карту. Игорь повторил ту же фразу про золото. Люся, сжав губы, достала деньги из внутреннего кармана.
Вечерами дети Люси выкладывали в социальные сети записи: фонтаны, витрины, наш подъезд, нашу кухню. Их подписи становились всё более нервными. Подробно я увидела их позже, когда старшая дочь, всхлипывая, показала мне телефон: под одной из записей кто-то из наших общих знакомых написал, что «родня совсем страх потеряла, приехали на шею и ещё жалуются». Другие подхватили. Несколько человек переслали эти записи друг другу, добавляя свои язвительные подписи.
С тех пор подростки выходили из дома с опущенными плечами. Смеялись уже не они.
Всё это время я аккуратно складывала на край стола чеки и квитанции: за воду, за свет, за лишние мешки мусора, за билеты на транспорт, за еду, которую мы докупали, когда Люся объявляла, что «детям нужно побольше мяса». Каждая бумажка была как маленький гвоздь в наш общий месяц.
К концу их срока чемоданы уже стояли в коридоре полуоткрытыми, воздух был пропитан запахом чужого стирального порошка и дешёвого одеколона Стаса. Вечером, когда все собрались за столом, я подтянула к себе накопленную стопку и, не торопясь, разложила по столу.
— Это что ещё за отчёт? — насторожился Стас.
Я глубоко вдохнула. Пахло заваренным чаем и чем-то решающим.
— Вы очень хотели увидеть нашу настоящую столичную жизнь, — тихо сказала я. — Вот она. Платёж за ваши поездки, за ваше «культурное» питание, за воду, которой вы поливали ванну каждый вечер. Это всё — цена месяца, который вы решили провести у нас, как вы сами говорили, «по-человечески».
Игорь добавил несколько чеков за проезд, складывая их ровной полоской:
— Тут ещё суммы за ваши билеты, когда мы ездили в центр. Мы не говорим про подарки и мелочи. Только прямые расходы.
Стас взорвался.
— То есть вы всё это время считали? Каждую котлету, каждый кусок хлеба? Это что, такая подстава? Сначала ночуете нас, как бедных родственников, а потом счёт выкатываете? Перед детьми?!
Дети Люси сжались. Я уже готовилась к очередной волне стыда, но вдруг услышала чужой, дрожащий голос. Это говорила старшая дочь Стаса, которая весь месяц снимала лестничные пролёты и фонтаны.
— Пап, хватит, — сказала она. — Мы и правда тут как на каторге, только не потому, что нас заставляют что-то платить, а потому что мы везде лезем и позоримся. Над нами в сети уже смеются. Все эти записи… Люди пишут, что стыдно так себя вести.
Младший, мявший шнурок от толстовки, добавил, не глядя на отца:
— В городе всё дорого. Я думал, что тут легко, а тут… везде платить надо. Даже за проезд. Мы просто не понимали.
Воздух в комнате стал тяжёлым, как перед грозой. Люся побледнела, опустила глаза на стол, на квитанции. Провела пальцем по одной, потом по другой, будто впервые видела эти бумажки.
— Мы… не думали, что это столько выходит, — чуть слышно сказала она. — Нам казалось, вы просто… не хотите делиться.
Игорь повернулся к ней спокойно, без привычной смущённой улыбки:
— Мы не обязаны делиться тем, чего сами еле наживаем. Это наш дом, наш труд, наши нервы. Если вы у нас живёте месяц, нормально хотя бы обсудить расходы, а не обвинять нас в жадности.
От моих собственных слов у меня внутри что-то распрямилось. Впервые за долгое время я не извинялась. Я просто называла вещи своими именами.
На следующий день в квартире стояла необычная тишина. Не хлопали дверцы шкафа, не щёлкали крышки банок, Люся не комментировала каждый наш шаг. Они собирали вещи, переговаривались шёпотом в комнате. Под вечер Стас вышел на кухню с напряжённым лицом и пачкой купюр в руке.
— Вот, — сказал он, не глядя мне в глаза. — За продукты. И за проезд детям. Мы не миллионеры, но хоть так.
Я посмотрела на Игоря. Раньше мы бы стали отмахиваться, говорить, что «не надо, какая глупость». Теперь он только кивнул:
— Спасибо. Это правильно. Мы не требуем всего. Только того, что прямо потратили на вас.
Он вслух назвал несколько сумм, не стесняясь, и я вдруг поняла, что страх говорить о деньгах ушёл. Как будто закрылась щель в стене, через которую всё время тянуло холодом.
Уезжали они ранним утром. В прихожей пахло варёными яйцами, недопитым чаем и дешёвыми цветами, которые Люся зачем-то принесла из киоска у метро. Чемоданы скрипели колёсиками по линолеуму, лифт стонал, переваривая их тяжесть.
Перед самой дверью Люся протянула мне корзинку: банку мёда, аккуратно завязанную тряпочкой, банку солёных огурцов, ещё какие-то деревенские разносолы.
— Это вам, — неловко сказала она. — За всё… ну… Вы не думайте. В следующий раз мы приедем ненадолго и со своими деньгами.
Мы обе прекрасно понимали, что «следующий раз» будет не скоро, если вообще будет. Но в её голосе впервые не было уверенности и насмешки. Только усталость и что-то похожее на стыд.
Мы помахали им из окна, смотрели, как они грузятся в автобус, как подростки жмутся к сиденьям, избегая камер телефонов. Потом дверь захлопнулась, и квартира впервые за долгие недели наполнилась настоящей, звенящей тишиной.
Я ходила по комнатам, собирала чужие крошки, снимала с дивана растянутые простыни, выносила в ведре смывшиеся следы их присутствия. Запахи постепенно сменялись: вместо чужого одеколона — наш обычный мыльный аромат, вместо тяжёлого жира — запах свежего хлеба из магазина за углом.
Игорь сел за кухонный стол, постукивая пальцами по пустой скатерти.
— Ну что, — сказал он, — вот и наша семейная сага. «А мы к вам в гости приехали на месяц».
Я невольно усмехнулась. В голове уже всплывали детали: очередь к музею, забытая карта у кассы, мятая пачка купюр в руке Стаса, дрожащий голос его дочери. Всё это постепенно превращалось не в боль, а в рассказ, который можно будет пересказывать детям и друзьям — с иронией, как притчу.
О том, что уважение к чужому труду и деньгам — лучшая из всех культурных программ, какую может предложить большой город самым наглым гостям.