— Надюш, может, он передумает? — донёсся из кухни голос отца. — Поговори с ним по-нормальному.
— Я и говорю по-нормальному! — Надежда нервно поправила волосы. — Тёмочка, ну объясни маме, зачем тебе эта Сибирь? Там же медведи!
— В Новосибирске нет медведей, — устало ответил Тёма. — Это город-миллионник.
Но мать уже не слушала. Она шарила в шкафу, выискивая что-то жизненно важное.
— Носочки возьми! И шарф. И мазь от обморожения. Там же холодно круглый год!
Тёма посмотрел на календарь — середина июля. Сказал бы что-то, но понял: бесполезно. Как всегда.
Началось всё, как у всех нормальных родителей. Родился ребёнок — долгожданный, единственный. Надежде было уже сорок, Павлу — сорок пять. Врачи говорили: чудо. И они поверили, что этот ребёнок — действительно чудо. Их личное чудо, которое нужно оберегать.
— Там дует, — говорила Надежда воспитательнице в садике. — Не водите его на прогулку.
— Он же здоровый мальчик, — недоумевала та.
— Он у меня слабенький! Вы не понимаете!
Павел тихо поддакивал. Он вообще привык поддакивать жене. Так спокойнее. Так семья целее.
В школе Тёма был тем самым ребёнком, за которого всё решали родители. Кружки? Мама выбрала шахматы — не травмоопасно. Друзья? Мама проверяла каждого — этот из неблагополучной семьи, тот двоечник. Одежда? Только мамин вкус.
— Тёмчик, возьми куртку, там ветер!
— Но, мам, плюс двадцать...
— Я сказала — возьми!
И он брал. Всегда брал.
К шестнадцати Тёма был тихим, послушным, правильным. Таким, каким они его хотели видеть. Только всё чаще смотрел в окно, словно искал там что-то, чего в квартире не было. Свободу, наверное.
— Помнишь, как мы с папой переживали, когда ты в лагерь поехал? — Надежда продолжала копошиться в шкафу, периодически доставая то носки, то свитера. — Я же каждый день звонила!
— Мам, мне было семнадцать. Ты звонила по пять раз в день. Воспитатели меня засмеяли.
— Зато живой вернулся!
Тёма сглотнул. Да, вернулся. И через неделю узнал, что его место в институте в другом городе родители "отменили". Надежда лично съездила, забрала документы.
— Там общежитие! Ты представляешь, какие там условия? Нет уж, будешь здесь учиться, дома. Под присмотром.
Павел молчал. Как всегда.
Тёма поступил в местный институт. Снимать квартиру — глупо, дом рядом. Переехать? Зачем, когда мама готовит, стирает, убирает? Экономия, в конце концов.
Только вот свободы становилось всё меньше.
— С кем ты там общаешься по телефону?
— С другом.
— Я не слышала про такого друга. Как его зовут?
— Мам...
— Я просто спрашиваю! Мне что, нельзя знать, с кем мой сын дружит?
Можно. Нельзя — дышать без разрешения.
В двадцать пять Тёма встретил Ларису. Тихую, симпатичную девушку с задумчивыми глазами. Они познакомились на работе, вместе обедали, вместе возвращались домой — она жила в соседнем районе.
— Приведи её в гости, — сказала Надежда, когда узнала о девушке.
Тёма привёл.
— Скажите, Лариса, вы из какой семьи? — начала Надежда сразу после порога.
— Мама, может, сначала чай?
— Я просто интересуюсь. А чем родители занимаются?
Лариса растерянно улыбалась, отвечала на вопросы, которые сыпались как из рога изобилия. Образование? Планы на будущее? Замуж собираетесь? А детей хотите? А здоровье как? А зарплата? А квартира у родителей своя?
Павел сидел в углу с газетой. Не вмешивался. Зачем? Надюша лучше знает.
Лариса ушла через час. Больше не звонила.
— Не твоя это девушка, — заключила Надежда. — Я же вижу, она меркантильная.
— Откуда ты взяла?!
— Материнское сердце чувствует.
Тёма промолчал. Потому что спорить с материнским сердцем — себе дороже.
Через два года была Милана. Яркая, весёлая, немного дерзкая. Надежда невзлюбила её с первой минуты.
— Накрашена как...
— Мама!
— Что, правду нельзя сказать? А юбка у неё короткая. И смеётся громко. Нет, Тёмочка, она тебе не пара.
Милана продержалась три месяца. Потом устала объяснять парню, почему он в тридцать лет не может поехать с ней в отпуск без маминого одобрения.
— Я люблю тебя, — говорила она, — но я не буду третьей в наших отношениях. А твоя мать — она всегда будет между нами.
Тёма пытался спорить. Но когда мама сказала: "Выбирай — она или я", он понял: выбора нет. Потому что мама — это мама. Она же столько для него сделала.
— Вот, возьми ещё лекарства! — Надежда протянула огромный пакет с аптечным арсеналом. — От головы, от живота, от температуры, от давления...
— Мам, я не в экспедицию на Эверест, — Тёма постарался улыбнуться. — Там аптеки есть.
— А вдруг закроются? А вдруг эпидемия?
— Какая эпидемия, мама?
— Всякое бывает!
Павел наконец вышел из кухни. Взглянул на сына. Хотел что-то сказать, но промолчал. Как всегда.
— Пап, ты... ты же понимаешь, да?
— Что понимать-то, — буркнул Павел, отводя взгляд. — Мать, она ж... она переживает.
— Уже тридцать два года переживает.
— Она тебя любит.
Тёма усмехнулся — горько так, невесело.
— Да. Слишком.
Ровно месяц назад в офисе появился новый проект. Крупный. Амбициозный. Открывали филиал в Новосибирске, требовался руководитель направления. Хорошие деньги, карьерный рост, жильё. Всё, о чём можно мечтать.
— Артемий, вы подходите идеально, — сказал директор. — Рассмотрите предложение.
Тёма молчал десять секунд. Потом выдохнул:
— Согласен.
Не подумав. Не посоветовавшись с мамой. Впервые за тридцать два года — просто согласен.
— Ты что?! — взвыла Надежда, когда он сообщил новость за ужином. — Совсем с ума сошёл?!
— Я принял решение.
— Какое решение?! Без меня?!
— Мне тридцать два, мам.
— И что? Я тебе не мать, что ли? Я тебе не советчик?
Павел уронил вилку. Посмотрел на сына — впервые за долгие годы — внимательно так, оценивающе.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно, пап.
Надежда схватилась за сердце.
— У меня давление! Вызывайте скорую!
— Мама, не надо...
— Как не надо?! Ты меня убиваешь! Я тебе всю жизнь посвятила, а ты... ты вот так со мной!
Тёма встал из-за стола. Тихо, спокойно.
— Именно поэтому я и уезжаю.
Целый месяц Надежда пыталась его переубедить. Звонила на работу — вдруг передумают? Искала информацию про Новосибирск — статистику преступности, среднюю температуру зимой, отзывы о квартирах. Всё, чтобы доказать: это безумие.
— Тёмочка, ну послушай маму!
— Я тридцать два года слушал.
— И что, тебе плохо было?
Вопрос повис в воздухе. Тёма посмотрел на мать — измученную, искренне не понимающую, что она сделала не так.
— Нет, мам. Мне было... безопасно. Но это не жизнь.
— Как не жизнь?! У тебя всё есть! Дом, работа, родители! Тебе же хорошо!
— Мне тридцать два, и я ни разу не принял решения сам. Мне тридцать два, и у меня не было ни одних нормальных отношений. Мне тридцать два, и я до сих пор боюсь тебе перечить.
Надежда побледнела.
— Это я виновата, значит?
— Нет. Виноваты мы оба. Я — что позволял. Ты — что не отпускала.
Телефон завибрировал — такси через две минуты.
— Вот и всё, — Тёма взял сумку. — Я позвоню, когда приеду.
— Обещаешь? — голос Надежды дрожал.
— Обещаю.
— Каждый день?
Тёма замялся.
— Мам... Раз в неделю. Хорошо?
— Но это так редко!
— Мам, пожалуйста.
Она шмыгнула носом, кивнула. Павел наконец подошёл, неловко обнял сына.
— Удачи, — хрипло сказал он. — И... прости. Надо было раньше вмешаться.
— Всё нормально, пап.
— Нет, не нормально. Я трус. Всю жизнь боялся с твоей матерью спорить. А в итоге...
— Пап, всё хорошо.
— Смотри там, — Павел отстранился, вытер глаза. — Живи. Нормально живи. За нас обоих.
Внизу сигналила машина.
Прошло полгода. Тёма звонил — сначала раз в неделю, потом раз в две. Надежда страдала молча, Павел вздыхал. Но сын не возвращался.
— Может, съездим к нему? — предложила однажды Надежда. — Посмотрим, как он там?
— Не надо, — неожиданно твёрдо сказал Павел. — Отпусти его.
— Как отпустить?! Он же мой сын!
— Был. Теперь он свой.
Надежда долго молчала. Потом тихо спросила:
— Где мы ошиблись?
Павел вздохнул.
— Мы растили его для себя. Чтобы нам спокойно было. Чтобы он рядом, под контролем. А надо было — для жизни. Для его жизни.
— Я же хотела как лучше...
— Знаю. Но любовь без свободы — это клетка, Надюш. Пусть золотая, но клетка.
Надежда заплакала — впервые за много лет так горько, так безутешно.
— Мы его потеряли...
— Нет, — Павел обнял её. — Он нашёл себя. А это важнее.