Я всегда бронирую что‑то важное ночью. Когда дом уже стихает, сосед сверху выключает свой вечно орущий шкаф с музыкой, а из подъезда тянет только тёплым супом и кошачьим кормом. Тогда я могу дышать. И вот я сижу на нашей узкой кухне, локтями упираюсь в клеёнку с лимонами, передо мной — старенький портативный компьютер, гудит, как троллейбус, а на экране — море.
Настоящее. Синяя вода до самого горизонта, такие мелкие белые барашки на волнах, что мне хочется дотронуться до монитора. Я уже десять раз ввела свои данные, стерла, снова ввела. Ладони мокрые, в груди стучит так, будто я не путёвку на юг покупаю, а совершаю что‑то запретное.
Первый отдых. Настоящий. Без горна на рассвете, без чужих детей, без вечного: «Марина, ну ты же ответственная, нам с тобой повезло».
Я нажала на кнопку «подтвердить», закрыла глаза и только по тишине поняла, что всё — письмо о брони ушло. Деньги тоже. Мои скромные, собранные по крохам от подработок, отменённых покупок, от того, что я целую зиму ходила в одних сапогах и не покупала себе ни одной новой кофточки. Где‑то там, на юге, уже ждёт меня маленький номер с заедающим краном, шершавым полотенцем и видом на море между двумя чужими балконами. И это будет моё.
Я сижу и слушаю, как тикают часы над дверью. В комнате сопит Саша — муж. Спит, как всегда, раскинувшись на всю кровать. Когда я сказала ему месяц назад, что больше не поеду в лагерь, он только почесал затылок:
— Посмотрим, Мариночка… Как там получится. Семья, сам понимаешь.
Я понимаю. В семье Саши всё решается не им. И уж тем более не мной.
Свекровь говорит: «Надо детям летом воздух». Золовка Ольга поддакивает: «Маринка у нас опытная, она и кружки ведёт, и зарядку делает, и с воспитателями у неё ладится». А свёкор молча кивает и смотрит так, будто путёвка в лагерь — мой долг перед их родом.
Я вспоминаю прошлое лето. Подъём в шесть утра, орущий горн, дети ноют, кто‑то потерял панамку, кто‑то плачет по маме, пятая кружка холодного чая, натянутая улыбка, когда в палату заходит начальница: «Мариночка, вы у нас просто находка, золотой человек». Вечером звонит Ольга: «Ну как там мои? Они не перегрелись? Они поели? Они ложатся вовремя?» А я сижу на лавочке у корпуса, закрываю глаза на полминуты и понимаю, что из тридцати дней я не запомнила ни одного заката. Только графики, переклички и мокрые от слёз детские щеки.
Я тогда сказала себе: ещё одно такое лето — и я просто перестану быть собой.
И вот — море. Без строя, без песен под гитару, без этих обязательных «мероприятий», где я должна была стоять с микрофоном и изображать радость. Я уже чувствую, как соль трескается на коже, слышу, как чайки орут над водой, и ветром пахнет не пригоревшей кашей, а водорослями.
Дверь в кухню скрипнула — Саша, взъерошенный, в футболке набекрень.
— Ты чего не спишь? — зевает.
— Да так… — я машинально закрываю крышку компьютера. — Список дел пишу.
Он пожимает плечами, наливает себе чаю. Я смотрю, как пар поднимается над кружкой, и думаю, сказать ли ему. Слова подступают к горлу и застревают. Я знаю, как это будет: он помолчит, потом расскажет Ольге, Ольга обсудит со свекровью, а потом мне позвонят «посоветоваться».
Так и вышло.
Через три дня меня позвали к свекрови «на чай». Я уже по шагам в подъезде поняла, что чай будет с повесткой дня. У свекрови в квартире всегда пахнет жареным луком, старыми коврами и какими‑то её духами, от которых у меня начинает першить в горле. В зале за столом уже сидела Ольга, её два сына одиннадцати и восьми лет копались в тарелке с печеньем, крошки по всему скатерти.
— Мариночка, проходи, — свекровь улыбнулась так, будто сейчас выдаст мне орден.
Я села на край стула. Саша устроился рядом, будто случайный зритель.
— Мы тут подумали, — начала Ольга, поправляя свою пышную причёску. — Лето скоро. Детей надо пристроить. В прошлом году всё так хорошо сложилось, ты их взяла, они до сих пор вспоминают, как у вас там здорово.
«У вас там» — это в лагере, где я падала на кровать без сил.
— В этом году лагерь опять набирает вожатых, — подключилась свекровь. — Ты же уже там своя. И детям хорошо, и семье экономия. Сейчас такие цены… — она вздохнула, посмотрела на Сашу. — Мы с отцом, конечно, помогаем, но всё не потянешь.
— Да, — Ольга подалась ко мне. — Мы тут с мамой прикинули. Если ты опять поедешь, мы за путёвки немного добавим, чтобы тебе не накладно было. А твоя работа… — она махнула рукой. — У тебя же сейчас не самый напряжённый период. Может, и вовсе можно на время оставить.
Я сглотнула. Они даже не спросили, хочу ли я. Просто начали раскладывать, как им удобнее. Про моё море не знал ещё никто. Внутри всё сжалось: если я сейчас скажу, начнётся.
— Я, вообще‑то… — начала я тихо. — В этом году хотела бы просто отдохнуть.
Повисла пауза. Ольга подняла брови.
— Так ты и отдохнёшь, — бодро сказала она. — С детьми на природе — что может быть лучше? Смена обстановки, свежий воздух. Нормальные женщины мечтают провести лето с детьми, а тебе даже своих не надо вести, всё готово.
Слово «нормальные» резануло, как ножом. Саша шевельнулся, но промолчал. Я поняла: если не он, то кто меня поддержит?
— Мне нужен отдых… без обязанностей, — выдохнула я. — Чтобы никто не висел у меня на шее.
— Ты это о чьих детях сейчас? — голос Ольги стал холоднее. — Это мои дети, между прочим. Твои племянники. Они к тебе тянутся, любят тебя.
— Я их тоже люблю, — ответила я, чувствуя, как к горлу подступают слёзы. — Но я устала.
— Все устали, — резко сказала свекровь. — Но дети — это святое. Ты же понимаешь, сейчас такие времена, надо помогать друг другу. Ты у нас без детей, тебе проще. Мы на тебе держимся.
«Мы на тебе держимся» — фраза, за которой всегда скрывается одно: «ты обязана». Я посмотрела на Сашу. Он отвёл глаза.
— Саша? — почти прошептала я.
Он вздохнул и, не глядя на меня, произнёс:
— Ну… Мариночка, правда, помоги. Ты же знаешь, как Ольге одной тяжело. В лагере тебе хоть кормёжка, жильё, дети под присмотром. А на море что ты будешь делать? Лежать?
Слово «лежать» он произнёс с таким оттенком, будто это что‑то постыдное.
В тот вечер я так и не сказала про путёвку. Вернулась домой, закрылась в ванной, включила воду, чтобы не было слышно, и просто сидела на крышке стиральной машины, обхватив колени. Внутри у меня шевелилось что‑то новое, непривычное. Не обида — твёрдость. Будто долгие годы меня месили, как тесто, а теперь дали застыть.
Дни пошли один за другим. До выезда на море оставалось четыре недели. На почту пришло подтверждение, потом письмо с фотографиями пляжа. Я открывала его каждое утро, как лекарство. И каждый вечер звонила Ольга.
— Мы с тобой составили примерное расписание, — с довольным видом сообщила она в один из звонков. — Подъём в шесть, зарядка, завтрак, кружки. Тебе доверят творческий кружок, ты же у нас рукодельница. Потом тихий час, полдник, вечернее мероприятие. Я тебе по дням распечатала, дам, когда увидимся. Гордись, Мариночка, не всем такую ответственность доверяют.
Она произносила «ответственность» так, будто вручала мне медаль. Я слушала и смотрела на письмо с морем. Там волны накатывали и откатывали, никто от меня ничего не хотел.
— Мне кажется, вы слишком на меня рассчитываете, — попыталась я возразить. — Я же говорила…
— Ты вечно что‑то «кажется», — перебила Ольга. — Ты взрослая женщина, а ведёшь себя, как девочка. Вон у меня дети, и ничего, справляюсь. А ты без детей, без своих забот. Тебе и карты в руки.
Снова это: «без детей», «без забот». Будто у меня нет права на усталость. Будто я, раз не родила, обязана быть вечной няней.
С каждой такой беседой внутри у меня рос не страх, а какое‑то кристальное раздражение. Я всё яснее видела: для них моя жизнь — это свободная клетка в расписании, куда можно воткнуть их детей, их дела, их нужды.
Про путёвку на море узнали случайно. Точнее, не случайно — Саша проговорился. Пришёл после работы мрачный, сел на табуретку, потер лицо руками.
— Я Ольге сказал… — тихо произнёс он.
— Что? — у меня похолодели ладони.
— Про твоё море. Она сама начала, мол, надо срочно подавать заявление в лагерь, а я… Ну, я ляпнул, что ты уже купила путёвку.
Через час телефон взорвался. Ольга звонила настойчиво, по‑военному. Я взяла трубку, когда звонок пошёл уже в третий раз.
— Это что такое? — вместо приветствия. Я даже услышала, как она тяжело дышит. — Ты что, серьёзно собралась ехать на море и молчала от нас?
— Оль, это мой отпуск, — сказала я, стараясь говорить ровно. — На мои деньги. Я никому ничего не должна объяснять.
Она усмехнулась в трубку.
— Не должна? То есть мои дети тебе тоже ничего не должны, да? После всего, что ты для них делала? Ты в их глазах почти как вторая мама, а теперь собралась валяться на пляже? Стыдно не будет?
Я прикрыла глаза. В комнате скрипнуло кресло — Саша ходил из угла в угол, делая вид, что не слушает.
— Я еду отдыхать, — повторила я. — Мне нужно восстановиться.
— Хватит этих словечек, — раздражённо сказала Ольга. — Восстановиться ей надо… Знаешь что? Делай, как знаешь. Но детей ты всё равно возьмёшь с собой. Тебе что, трудно? Они тихие, посидят с тобой на пляже, ты заодно приглядишь. Всё равно ты там ничего толком делать не будешь.
В этот момент время будто остановилось. Все эти годы, все её «Маринка, выручай», все ночи без сна, все летние дежурства, её бесконечные «ты же без детей» спрессовались в один острый, прозрачный кристалл внутри меня. Он развернулся, вспыхнул и разрезал привычный страх пополам.
Я поднесла телефон ближе к уху и произнесла медленно, отчётливо, будто ставила подпись под важным документом:
— Я еду отдыхать на море. Отдыхать. А не работать вожатой в пионерский лагерь. И твоих детей с собой брать не намерена.
В трубке наступила тишина. Такая густая, что я слышала, как на кухне капает кран и как за стеной соседка шепчет кому‑то что‑то по телевизору. Где‑то в глубине этой тишины я почти физически ощутила, как привычный семейный порядок трескается, как стекло под ударом.
И впервые за много лет я не поспешила добавить ни «извини», ни «может, потом», ни «давай подумаем». Я просто молчала, держась за этот кристалл внутри, и наслаждалась тем, как быстро я закрыла рот своей обнаглевшей золовке.
Тишина в трубке оборвалась резким щелчком. Ольга просто бросила звонок. Я ещё секунду держала телефон у уха, будто там что‑то могло измениться, потом медленно опустила на стол. Руки дрожали так, что ногтями я поцарапала клеёнку.
Саша перестал мерить кухню шагами.
— Ну ты… дала, — выдавил он.
Я ждала, что он поддержит. Хоть немного. Но его лицо было вытянутое, сердитое, губы в тонкую линию.
— Мне надоело, — прошептала я, сама пугаясь того, что уже сказала вслух. — Я не нянька. Я хочу просто отдохнуть.
— Ты же знаешь, какая у неё ситуация, — Саша потёр виски. — Она одна. Двое детей. Ты им как родная. А ты вот так, по‑живому…
Я молчала. Если бы я сейчас открыла рот, вырвался бы крик. Вместо этого я пошла в ванную, закрыла дверь, села на крышку стиральной машины и уставилась на свои босые ступни. На холодных плитках от них остались тёмные следы, как будто и я сама какая‑то след, который легко стереть тряпкой.
Через несколько часов позвонила свекровь. Голос уже подготовленный, жалобный.
— Маринка, что это я слышу? — вместо «здравствуй». — Ты Олечку обидела. Она вся в слезах, дети плачут. Как ты могла? Столько лет ты для них всё, а тут…
Я слышала, как она сморкается в трубку.
— Мама, — старалась говорить ровно. — Я не отказываюсь от них навсегда. Я просто один раз еду одна. Один раз. За все эти годы.
— Да ты хоть сто раз езжай, — тут же повысила голос свекровь, слёзы сменились раздражением. — Но не так же! Люди уже судачат, Ольге на работе сказали, что у тебя и мужа нет, и детей, зато характер такой, что и даром не надо. Так ты хочешь, чтобы про тебя думали? Неблагодарная, эгоистка…
Слово «эгоистка» кольнуло, как игла. Я прижала телефон к уху так сильно, что оно заболело.
— Пусть думают, как хотят, — сказала я неожиданно твёрдо. — Я устала. Я поеду.
Мы ещё немного пободались вполголоса. Она в конце всхлипнула напоследок:
— Смотри, Марина, ты потом сама придёшь просить, чтобы тебя поняли. А я уже не знаю, смогу ли.
Я отключилась первой. Сердце билось, как после бега. Я прошла в комнату. Саша сидел на диване, уставившись в выключенный экран телевизора. В комнате пахло вчерашними котлетами и чем‑то кислым от накопившегося белья.
— Твоя мама звонила, — сказала я.
Он кивнул, не поднимая глаз.
— И?
— И всё. Я еду.
Он долго молчал, потом глухо произнёс:
— Делай, что хочешь.
Эти четыре слова прозвучали, как приговор. Не разрешение, а отчуждение. Будто он отодвинул меня на вытянутую руку.
Ночью я не спала. Лежала, слушала, как за стеной кто‑то храпит, как в тишине щёлкает в кухне холодильник. В груди стоял такой страх, что казалось, я им захлебнусь. Я действительно закрыла рот Ольге. А теперь вся семья готовилась закрыть рот мне.
Утром я пошла в туристическое бюро доплачивать оставшуюся сумму за путёвку. Воздух на улице был пыльный, горячий, асфальт пах расплавленной резиной. В бюро работала полная женщина с выгоревшими волосами, на стене висели выцветшие фотографии моря, где небо было слишком синим, а люди на берегу слишком счастливыми.
— Остаток вот такой, — женщина вывернула чек и положила передо мной. Я машинально пересчитала нули, сердце сжалось, но я всё равно достала деньги. Бумаги шуршали, будто одобряя мой страх.
Когда я вышла на улицу с квитанцией в руках, солнце ударило в глаза. Я вдруг почувствовала странную облегчённость: всё, путь назад дорогой уже перекрыт. Или вперёд.
Дома я достала чемодан. Старый, с поцарапанными углами, пахнувший нафталином и чем‑то детским, как будто в нём до сих пор лежат песочные ведёрки моих неслучившихся детей. Я разложила на кровати вещи: сарафан, шорты, купальник, лёгкая шаль, книжки.
Рядом лежал список, который я автоматически составляла каждый год, собираясь на дачу к свекрови и детям Ольги: градусник, жаропонижающее, тетрадки, набор цветных карандашей, влажные салфетки, любимое печенье Лизки, то, без чего не уснёт Гришка.
Я взяла ручку и стала вычёркивать. Одно за другим. До тех пор, пока в перечне не остались только мои вещи. Мой крем от солнца. Моя шляпа. Мои книжки. Я смотрела на исчерканный листок и вдруг тихо заплакала. Не от жалости к детям. От жалости к себе той, прежней, которая никогда бы на это не решилась.
В последние дни перед отъездом дома стояла вязкая тишина. Саша приходил с работы, ужинал молча, шумно ставил тарелку в мойку. Свекровь не звонила. Ольга тоже. Лишь иногда телефон коротко звякал сообщением: «Подумала?» или «Дети спрашивают, ты их любишь?» — и смайлик с опущенными уголками рта. Я читала и не отвечала. От этого внутри поднималась волна вины, как мутная вода в реке после ливня.
День отъезда выдался душным. Город дымился, как картофель в мундире. Я закрыла квартиру, проверив замок три раза, и потащила чемодан к лифту. Колёса грохотали по порогу, в голове гремело ещё громче.
На вокзале было людно, пахло пережаренным пирожками, пылью и железом. Громкоговоритель монотонно объявлял прибытие и отправление поездов, перекрывая детский плач и чьи‑то ссоры.
Я шагнула на перрон — и замерла. У моего вагона уже стояла Ольга. В одной руке пакет с детскими рюкзачками, в другой — пухлый конверт. Рядом прижимались к ней Лиза и Гришка, растрёпанные, в ярких кепках. Чуть поодаль, скрестив руки на груди, стоял Саша. Лицо закрытое, губы сжаты.
— Ну наконец‑то, — Ольга посмотрела на часы. — Мы уж думали, ты сбежала.
— Я не опаздываю, — ответила я, чувствуя, как вспотели ладони.
— Смотри, — она сунула мне в руки конверт. — Здесь паспорта детей, свидетельства о рождении, согласие от родителей. Всё, как полагается. Рюкзачки Лиза с Гришкой сами понесут, не переживай.
Конверт был тёплый от её рук. Я машинально ощутила шероховатость бумаги пальцами. Поезд уже подали, тяжёлые колёса тихо лязгнули, запах горячего металла ударил в нос.
— Оля, — я подняла глаза. — Я же сказала по телефону. Я еду одна.
— Марина, — вмешался Саша, делая шаг ближе. — Не начинай. Здесь люди. Ты что, совсем?.. — он запнулся. — Дети настроились. Ты думаешь, они просто так просыпались сегодня на рассвете?
Лиза всхлипнула:
— Тётя Марина, я уже купальник под сарафан надела…
Гришка смотрел снизу вверх, молча. В его взгляде было столько растерянности, что у меня внутри всё сжалось.
— Ты же не бросишь их, — прошипела Ольга. — Мы всем сказали, что ты забираешь их на море. Как я теперь людям в глаза смотреть буду? Ты хочешь, чтобы все знали, какая ты…
Она не договорила, но слово повисло в воздухе.
Я вдохнула. Запах вокзала вдруг отступил, мир сузился до этих четырёх лиц передо мной. Сколько лет я жила для того, чтобы никто не подумал про меня плохо. Чтобы всё было «как людям». Я всегда хватала протянутые конверты, сумки, обязательства. А сейчас надо было просто не взять.
Я разжала пальцы. Конверт медленно скользнул по ладоням и шлёпнулся обратно в пакет Ольги.
— Я еду одна, — повторила я тихо. — Я люблю Лизу и Гришку. Но я не их мама. Я не обязана проводить с ними свой отпуск.
— Как ты смеешь! — Ольга побледнела так, что веснушки вспыхнули ярче. — После всего…
Саша смотрел на меня, как на чужую. Я встретила его взгляд.
— Саша, я много лет жила так, как удобно всем, кроме меня, — сказала я. — Я устала. Я не прошу тебя понять. Но я не передумаю.
Голос проводницы перекрыл Ольгин всхлип:
— Пассажиры такого‑то вагона, приготовьтесь к посадке!
Я взяла свой чемодан. Мимо меня потянулись люди с сумками, кто‑то случайно толкнул меня плечом, но я почти не почувствовала. Шла к ступенькам вагона, слыша за спиной разрозненные слова:
— Неблагодарная…
— Дети…
— Подумай ещё…
Я не оборачивалась. Рука сама потянулась поймать привычное «извини», но я сжала пальцы в кулак. Ступенька под ногой глухо брякнула, вагон пах пылью, дешёвым мылом и чем‑то сладким, как детский сок. Я поднялась, поставила чемодан в проходе и только тогда позволила себе обернуться.
Через окно я увидела, как Ольга торопливо утирает слёзы, как свинчиваются её губы. Лиза с Гришкой жмутся друг к другу, Саша стоит чуть поодаль, его руки бессильно повисли вдоль тела. Наш привычный семейный порядок, где я всегда на подхвате, в эту секунду окончательно треснул. Я даже услышала, как где‑то внутри меня этот хрупкий мир рушится, осыпаясь, как старая штукатурка.
Поезд дёрнулся, медленно пополз. Лица на перроне поплыли, смешались. Я не махала. Просто смотрела, пока они не превратились в цветные пятна.
На море я первые дни ходила, как по чужой планете. Солнце жгло кожу, песок шуршал под босыми ступнями, море пахло солью и водорослями. В гостиничном номере тишина стояла такая, что я слышала, как тикают часы и как по коридору мимо проходит чья‑то пара шлёпанцев.
Поначалу я просыпалась рано, по старой привычке, вслушиваясь, не позвал ли кто, не заплакал ли ребёнок. Потом понимала: это никому не нужно, кроме меня. Можно лежать. Можно повернуться на другой бок, смотреть, как полоска солнца медленно ползёт по стене.
Сообщения с дома приходили каждый день. Ольга писала: «Дети спрашивают, почему ты их не любишь». Свекровь: «Соседка сказала, что ты совсем совесть потеряла». Саша коротко: «Надеюсь, тебе там хорошо». В каждом слове я слышала укор. Мне казалось, что весь пляж шепчется за моей спиной.
Однажды вечером я сидела у кромки воды. Волны тихо накатывали, откатывались, оставляя на песке мокрый, тёмный след, который тут же подсыхал и исчезал. Ветер пах солью и чем‑то железным от старых пирсов. Где‑то за спиной дети визжали, строя замки, кто‑то громко смеялся.
Я перечитала очередное сообщение: «Ты вернёшься, и мы серьёзно поговорим». Сердце ухнуло. Раньше при таких словах я бы уже искала оправдания, придумывала, как сгладить. А теперь просто положила телефон рядом на полотенце. Волна докатилась до моих ступней, обожгла прохладой. Я закрыла глаза и стала считать вдохи, стараясь поймать свой собственный, давно забытый голос.
Он оказался тихим. Не крикливым, не оправдывающимся. Просто спокойным: «Ты имеешь право. Ты не плохой человек от того, что хочешь жить».
Постепенно сообщения перестали терзать так больно. Я научилась не отвечать сразу. Иногда вообще не отвечать. Вместо чужих требований в моей голове стали появляться простые желания: пойти утром не на пляж, а на рынок, понюхать гору спелых персиков; полежать днём в тени, читать книгу; вечером долго сидеть на балконе и смотреть, как гаснут огни над тихим морем.
Возвращалась я домой другой. Не потому что загорела и волосы выгорели, хотя и это тоже. А потому что внутри меня что‑то выпрямилось, как спина после долгой сутулости.
Саша встретил меня у двери молча. В квартире пахло затхлой пылью и чем‑то жареным. На столе в кухне стояла одна тарелка. Он, видно, так и не научился готовить на двоих.
— Приехала, — сказал он, глядя мимо.
— Приехала, — ответила я.
Через час пришла свекровь, чуть позже позвонила Ольга. Скандал всё‑таки случился. Слова летели привычные: «Как ты могла», «Что за жена», «Весь дом на мне», «Дети плакали». Я слушала, но внутри уже не было прежнего липкого страха. Было неприятно, больно, да. Но не разрушительно.
Когда голоса чуть поутихли, я сказала спокойно:
— Давайте так. С этого дня никаких дел «по умолчанию». Если вам нужна помощь, вы спрашиваете, а я решаю, могу ли и хочу ли. Я не беру на себя ваших детей в нагрузку к своей жизни. У них есть мама. И бабушка. Обязанности в доме мы с Сашей делим поровну. Если вам это не подходит, это ваша сложность, не моя.
Свекровь всплеснула руками, Ольга закатила глаза, Саша нахмурился. Я видела, как в них поднимается обида, привычное негодование. Но я больше не металась, не пыталась сгладить каждую морщинку на их лбах.
Скандалы ещё вспыхивали то там, то тут, как сухие ветки в костре. То свекровь напомнит, как раньше я была «золотой девочкой», то Ольга вкинет ядовитое: «Главное, теперь море у неё внутри». Но это море действительно осталось во мне. Шум прибоя в памяти, ощущение тёплого песка под ступнями и тихий уверенный голос, который я наконец слышала сквозь чужие крики.
Зимой я купила настенный календарь. Толстый, с крупными квадратами дней. Повесила его на кухне. Листы ещё пахли свежей типографской краской. Я перелистнула до следующего лета и, не раздумывая, обвела несколько дней цветным карандашом.
— Это что за кружочки? — спросил Саша, заглянув через плечо.
— Мои дни отдыха, — ответила я. — Заранее. Чтобы потом никто не удивлялся.
Я сказала это спокойно, без вызова, как говорю: «Завтра пойду в магазин» или «Нужно вынести мусор». Не просила разрешения. Не оправдывалась. Просто ставила в календаре свою жизнь, строку за строкой.
И знала: право на эти кружочки, на свои дни, на своё море внутри мне больше не нужно ни у кого вымаливать.