Дождь барабанил по крыше нашего загородного дома с настойчивостью, граничащей с безумием. Это была одна из тех осенних ночей, когда тьма кажется густой и осязаемой, словно чернила, разлитые по стеклу. Мы с Леной сидели в гостиной, наслаждаясь редким моментом тишины. Наш шестилетний Ваня, наше маленькое чудо с глазами цвета грозового неба, уже час как спал в своей комнате наверху.
Я помешивал угли в камине, наблюдая, как искры взлетают в дымоход. Прошел ровно год с того дня, как мы забрали Ваню из детского дома «Рассвет». Год терапии, борьбы с ночными кошмарами, первых робких улыбок и, наконец, слова «папа», сказанного не шепотом, а громко, с гордостью. Мы думали, что самое страшное позади. Мы верили, что вырвали его из лап одиночества и построили крепость, которую ничто не сможет разрушить.
Звонок в дверь прозвучал резко, чужеродно, разрезая уютную тишину нашего вечера.
Лена вздрогнула, пролив немного чая на плед.
— Кого могло принести в такую погоду? — прошептала она, и в ее голосе я услышал ту самую тревогу, которая жила в нас с момента усыновления. Страх, что это все слишком хорошо, чтобы быть правдой.
Я сжал ее руку, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствовал себя сам.
— Наверное, соседи. Может, у кого-то дерево упало на провода. Я открою.
Я прошел в прихожую, включил свет над крыльцом и посмотрел в глазок. То, что я увидел, заставило меня замереть. У нашей двери, под проливным дождем, стояла не соседка в дождевике и не заблудившийся курьер. Там стояла женщина. Даже сквозь искаженное стекло и потоки воды было видно, что она не отсюда.
Она была одета в роскошную шубу, явно неуместную в этой глуши и в такую слякоть. Мех, мокрый и тяжелый, лежал на ее плечах, как мантия падшей королевы. Я открыл дверь.
Холодный ветер ворвался внутрь, принеся с собой запах прелой листвы и… дорогих, терпких духов. Женщина подняла голову. Ей было лет тридцать пять, может, чуть больше. Красивое, но хищное лицо: высокие скулы, тонкие губы, сжатые в жесткую линию, и глаза — такие же серые и глубокие, как у Вани.
У меня перехватило дыхание. Сходство было безошибочным, пугающим.
— Вы — Андрей? — Ее голос был низким, чуть хрипловатым, без малейшего намека на дрожь от холода.
— Да, — ответил я, невольно преграждая путь собой. — А вы кто?
— Меня зовут Виктория. Я мать Ивана.
Мир качнулся. То, чего боится каждый приемный родитель, произошло. Биологическая мать. Та, что оставила ребенка в корзине у порога приюта, та, о которой в личном деле было написано сухое «личность не установлена». И вот она здесь. В мехах, с идеальным макияжем, который не смыл даже ливень.
Лена подошла сзади. Я почувствовал, как она схватилась за мою рубашку на спине.
— Что вам нужно? — спросила моя жена, и ее голос звенел от напряжения. — У нас все документы оформлены законно. Вы лишены прав… точнее, вы отказались…
Виктория усмехнулась. Это была не добрая улыбка. В ней сквозило высокомерие и странная, пугающая усталость.
— О, успокойтесь, — бросила она, переступая через порог без приглашения. — Мне не нужен этот ребенок. Я не собираюсь играть в семью.
Она прошла в прихожую, стряхивая капли с шубы прямо на наш паркет. Я закрыл дверь, отрезая нас от шума дождя, но холод остался внутри.
— Тогда зачем вы здесь? — Я старался говорить твердо, но сердце колотилось где-то в горле. — Откуда вы узнали наш адрес? Это закрытая информация.
Виктория сняла перчатки, медленно, палец за пальцем, обнажая руки с безупречным маникюром. На безымянном пальце сверкнуло кольцо с камнем такого размера, что им можно было бы разбить стекло.
— В этом мире нет ничего закрытого, Андрей, если у тебя есть ключ, — она обернулась и посмотрела прямо мне в глаза. — Или лом.
Она прошла в гостиную, огляделась с видом оценщика в ломбарде. Ее взгляд скользнул по фотографиям на каминной полке, задержался на рисунке Вани, прикрепленном к зеркалу. На секунду, всего на долю секунды, в ее глазах мелькнуло что-то человеческое — боль? страх? — но она тут же надела маску безразличия.
— Можно мне выпить? — спросила она, садясь в мое кресло. — Виски, коньяк, что угодно. День был долгим.
Лена стояла в дверях, бледная как полотно.
— Мы не будем вас угощать, — отрезала она. — Говорите, зачем пришли, и уходите. Ваня спит, и мы не хотим, чтобы он вас видел.
Виктория рассмеялась, сухо и коротко.
— Ваня спит… Хорошо. Пусть спит. Ему понадобятся силы.
— О чем вы говорите? — я сделал шаг к ней.
Женщина полезла в свою сумочку — крокодиловая кожа, золото, цена как у подержанной иномарки. Она достала конверт. Обычный, белый, слегка помятый.
— Вы думаете, что спасли его, — начала она, вертя конверт в руках. — Забрали из казенного дома, дали свою фамилию, теплый суп и сказки на ночь. Благородно. Но вы понятия не имеете, что именно вы забрали.
— Он ребенок, — процедил я. — Обычный мальчик, которому не повезло с родителями. До сегодняшнего дня.
Виктория резко подняла взгляд. В ее глазах больше не было усталости. Там был страх. Животный, первобытный ужас, который она пыталась скрыть за цинизмом.
— Он не обычный, — прошептала она. — И я не отказывалась от него, Андрей. У меня его забрали. Не опека. Не государство.
Она бросила конверт на журнальный столик. Он скользнул по лакированной поверхности и остановился у края.
— Откройте.
Я переглянулся с Леной. Она кивнула, хотя в ее глазах стояли слезы. Я взял конверт. Он был легким. Внутри лежала всего одна фотография. Старая, черно-белая, с обтрепанными краями.
На снимке была изображена группа людей в странной одежде, похожей на старообрядческую или сектантскую. Они стояли на фоне деревянного дома. В центре сидела женщина с младенцем на руках. Лица были размыты, но одна деталь была четкой. У младенца на шее висел странный амулет — переплетенные кольца из темного металла.
— Это что? — спросил я, поднимая фото.
— Посмотрите на дату на обороте, — сказала Виктория.
Я перевернул снимок. Чернилами, выцветшими от времени, было выведено: «Октябрь, 1924 год».
— И что? — не понял я. — Какое это имеет отношение к Ване?
— Внимательнее, Андрей. Посмотрите на младенца.
Я прищурился. Ребенок как ребенок. Пухлые щеки, светлые волосы. Но потом я увидел это. На правом плече младенца было родимое пятно. В форме полумесяца.
У меня похолодели руки. Точно такое же пятно было у Вани. Мы называли его «лунным поцелуем». Врачи говорили, это редкая, но безопасная пигментация.
— Это совпадение, — сказал я, но голос меня подвел.
— Нет, — жестко сказала Виктория. — Это не совпадение. Этот младенец — мой прадед. Это пятно передается в нашем роду через поколение. Только мальчикам. И только первенцам.
Она встала и подошла ко мне вплотную. От нее пахло дорогим парфюмом и… чем-то еще. Запахом серы? Гари?
— Я пришла не забрать Ивана, — сказала она тихо, так, чтобы Лена тоже слышала. — Я пришла предупредить. И потребовать. Те, кто забрал его у меня тогда, в роддоме, они потеряли его след, когда он попал в систему детдомов. Но теперь они нашли его. Из-за вас. Из-за вашей дурацкой статьи в местной газете о «счастливом усыновлении».
Я вспомнил ту статью. Месяц назад, к нам приезжал журналист. Мы хотели вдохновить других людей на усыновление.
— Кто «они»? — спросила Лена дрожащим голосом.
Виктория проигнорировала вопрос. Она смотрела на меня, и в ее взгляде была сталь.
— Завтра в полночь за ним придут. Я не могу их остановить. Никто не может. Но мы можем заключить сделку.
— Какую сделку? — Я сжал кулаки. — Я вызову полицию.
— Полиция не поможет против тех, кто живет веками, — Виктория горько усмехнулась. — Слушайте меня внимательно. Я отдам им то, что они хотят, вместо Ивана. Но мне нужна ваша помощь. Мне нужна кровь того, кто любит его как родного отца.
В комнате повисла зловещая тишина. Слышно было только, как в камине трещат дрова, догорая в своем последнем танце.
— Вы сумасшедшая, — выдохнул я.
— Возможно, — кивнула она. — Но если вы не сделаете то, что я скажу, к утру от вашего сына останется только пустая оболочка. А вы… вы будете молить о смерти.
В этот момент наверху скрипнула половица. Мы все трое замерли. По лестнице шлепали маленькие босые ножки.
— Папа? — раздался сонный голос Вани. — Кто там пришел?
Виктория резко обернулась к лестнице. Ее лицо исказилось ужасом, который она больше не могла скрывать. Она схватила меня за руку, и ее пальцы впились мне в кожу, как когти.
— Не дай ему спуститься, — прошипела она. — Они уже близко. Я чувствую их запах.
Я посмотрел на дверь. Сквозь шум дождя я услышал новый звук. Тихий, ритмичный стук. Не в дверь. А в окно. Со всех сторон дома одновременно.
Стук в окна не был хаотичным. Это не была ветка, бьющаяся о стекло на ветру, и не град. Это был ритм. Тук-тук-тук. Пауза. Тук-тук-тук. Синхронно, во все окна первого этажа сразу. Словно наш дом обступила армия барабанщиков, невидимых в ночи.
— Ваня, иди к маме! — крикнул я, стараясь, чтобы мой голос не сорвался на визг. Я рванул к лестнице, перепрыгивая через две ступени.
Мальчик стоял на верхней площадке, потирая глаза кулачком. В его взгляде, обычно таком ясном, сейчас плескалась мутная тревога. Он чувствовал. Дети всегда чувствуют то, что взрослые пытаются рационализировать.
— Пап, почему они стучат? — спросил он тихо. — Им холодно?
Я подхватил его на руки, прижимая голову к своему плечу, чтобы он не мог повернуть её к окну в коридоре.
— Да, малыш, им холодно. Но мы не можем их впустить. Иди в спальню, залезь под одеяло и накройся с головой. Мы с мамой сейчас придем. Это игра такая. Кто лучше спрячется.
Ваня кивнул, хотя я видел, что он мне не верит. Но послушание, въевшееся в него за годы в детдоме, сработало. Он шмыгнул в свою комнату.
Я обернулся. Лена стояла внизу, у подножия лестницы. В руках у нее была тяжелая кочерга от камина. Она держала ее как бейсбольную биту, и в этот момент я любил её больше жизни.
— Андрей, — позвала Виктория. Она не сдвинулась с места, но её поза изменилась. Расслабленность исчезла. Теперь она напоминала натянутую струну. В руках она сжимала какой-то предмет, похожий на старинный, покрытый патиной кинжал, который достала из той же бездонной сумочки.
— Кто там? — спросил я, спускаясь. Стук прекратился так же внезапно, как и начался. Тишина давила на уши.
— Жнецы, — бросила она коротко. — Или, как их называли в деревне моей бабки, «Безликие». Они не люди, Андрей. Они ищейки. Они чуют кровь рода.
— Бред, — выдохнул я, но рука сама потянулась к телефону в кармане. — Я звоню в полицию.
Виктория оказалась рядом мгновенно. Она выбила телефон у меня из рук. Гаджет ударился о стену и с треском упал на пол. Экран погас.
— Ты идиот?! — прошипела она мне в лицо. Ее зрачки были расширены так, что радужки почти не было видно. — Электроника — это маяк. Они питаются энергией. Стоит тебе соединиться с сетью, и они пройдут сквозь стены, как нож сквозь масло.
В этот момент свет в доме моргнул. Один раз. Второй. А потом погас окончательно. Мы погрузились в темноту, разбавляемую лишь умирающим сиянием углей в камине.
Снаружи раздался скрежет. Звук, от которого зубы заныли. Кто-то — или что-то — проводило чем-то острым по сайдингу дома. Медленно, с наслаждением.
— Они проверяют периметр, — прошептала Виктория. — Ищут щель. Слабое место. У нас есть минут пять, не больше.
— Что им нужно от Вани? — Лена подошла к нам. В темноте её лицо казалось призрачным. — Вы сказали про пятно. Про род.
Виктория вздохнула, и в этом вздохе я услышал отчаяние матери, загнанной в угол.
— Мой род… проклят. Или благословлен, смотря кого спросить. Раз в три поколения рождается «Сосуд». Ребенок, способный вместить в себя силу, которую эти твари копят веками. Если они заберут его до семи лет, они проведут ритуал. Ваня станет… — она запнулась, подбирая слова, — дверью. Через него в этот мир придет то, что должно спать. А сам он исчезнет. Его душа сгорит.
Лена ахнула, прикрыв рот рукой.
— Я бежала, когда была беременна, — продолжала Виктория, говоря быстро, отрывисто. — Я родила его в глухой провинции, под чужим именем. Я оставила его в приюте, надеясь, что система скроет его. Что без моей фамилии, без связи со мной, они потеряют след. И это работало! Шесть лет это работало. Пока вы, благодетели, не раструбили о своем счастье на весь свет. Фотография в газете. Его лицо. Пятно было видно. Они увидели.
— Мы не знали… — начал я, чувствуя, как вина ледяным комом встает в горле.
— Плевать, что вы знали! — оборвала она. — Сейчас важно другое. Я поставила защиту на дом, пока шла к двери. Соль и пепел на пороге. Но это ненадолго. Мне нужна твоя кровь, Андрей.
— Зачем? — Я отступил на шаг.
— Кровь отца, — пояснила Виктория, хватая меня за запястье. Её хватка была железной. — В магии кровь биологического отца сильна, но кровь того, кто принял ребенка сердцем, кто кормил его, лечил, любил… эта связь сильнее. Это право выбора. Право защиты. Если мы смешаем твою кровь с древним заклятием, мы сможем «переписать» ауру Ивана. Для них он станет невидимым. Они подумают, что ошиблись дверью. Что здесь живет обычный человеческий ребенок.
— А что будет со мной? — спросил я, глядя на кинжал в её руке.
— Ты ослабнешь. Может быть, заболеешь. Но будешь жить. Решай, Андрей. Слышишь?
Я прислушался. Скрежет прекратился. Теперь звук шел от входной двери. Дверная ручка медленно, с натугой поворачивалась, хотя я точно знал, что запер её на засов. Металл стонал под невероятным давлением. Засов начал изгибаться.
— Андрей! — вскрикнула Лена. — Дверь!
Я посмотрел на жену. В её глазах был ужас, но еще там была мольба. Сделай что-нибудь.
— Режь, — сказал я, протягивая руку.
Виктория не колебалась. Она полоснула лезвием по моей ладони. Боль обожгла, резкая и горячая. Кровь хлынула темным потоком. Виктория подставила под струю ладонь, собирая драгоценную жидкость, и начала шептать.
Язык был мне незнаком. Гортанный, резкий, полный шипящих звуков. Казалось, воздух вокруг нас стал гуще. Тени в углах комнаты зашевелились, вытягиваясь в нашу сторону.
— Sanguis electus, vinculum cordis... — бормотала она, сжимая окровавленную руку в кулак. — Скрой его. Спрячь его. Стань туманом.
Входная дверь содрогнулась от мощного удара. Дерево треснуло. Еще удар — и засов с лязгом отлетел в сторону, врезавшись в стену.
Дверь распахнулась.
В проеме, на фоне дождливой ночи, стояли три фигуры. Они были высокими, неестественно тонкими, словно растянутыми на дыбе. На них были длинные плащи, напоминающие лохмотья, которые не шевелились от ветра. Но самым страшным были лица.
Их не было.
Вместо лиц была гладкая, бледная кожа, словно маска из сырого теста. Ни глаз, ни рта, ни носа. Только там, где должен быть рот, кожа слегка пульсировала.
— Опоздали, — выдохнула Виктория. Она метнулась ко мне и мазнула своей окровавленной рукой мне по лбу, оставляя влажный след. — Беги к сыну! Закройся в комнате и не выходи, пока не рассветет! Я их задержу.
— Что?! — Я застыл. — Мы не бросим тебя!
— Иди! — заорала она нечеловеческим голосом, и в этот момент её шуба упала на пол. Под ней оказалось вечернее платье, которое теперь выглядело нелепо. Виктория выставила вперед руки, и кольцо на её пальце вспыхнуло ослепительно белым светом.
Существа на пороге зашипели — звук напоминал масло, вылитое на раскаленную сковороду. Первое из них шагнуло внутрь. Пол под его ногой почернел, паркет мгновенно сгнил, превратившись в труху.
Лена схватила меня за здоровую руку и потянула к лестнице.
— Андрей, Ваня! Нам нужно к Ване!
Мы побежали. Сзади раздался грохот, звон разбитого стекла и крик Виктории, полный ярости и боли. Я обернулся на середине лестницы.
Виктория стояла посреди гостиной. Вокруг неё бушевал вихрь из света и теней. Одно из существ удлинило свою руку — конечность вытянулась, как резина, и обвилась вокруг её шеи. Но Виктория вонзила кинжал в эту призрачную плоть. Существо взвыло ультразвуком, от которого у меня чуть не лопнули барабанные перепонки.
Мы ворвались в детскую. Ваня сидел на кровати, сжавшись в комок.
— Папа? Мама? Там страшно кричат, — прошептал он.
Я захлопнул дверь и придвинул к ней тяжелый комод. Лена дрожащими руками начала задергивать шторы, хотя мы были на втором этаже.
— Слушай меня, сынок, — я присел перед ним, зажимая порезанную руку краем простыни. Кровь все еще шла, но медленнее. Я чувствовал странную слабость, головокружение, словно из меня выкачали не просто кровь, а часть души. — Мы сейчас поиграем в самую тихую игру. Ни звука. Что бы ты ни услышал.
Снизу раздался грохот, от которого содрогнулся весь дом. Потом — звук падения чего-то тяжелого. И тишина.
В этой тишине мы услышали шаги. Медленные. Тяжелые. Скрип-скрип. Кто-то поднимался по лестнице.
Это была не походка Виктории. Слишком тяжело. Слишком много ног.
Я посмотрел на Лену. Она прижала Ваню к себе, закрывая ему уши. Я взял с тумбочки ночник — тяжелый, с металлическим основанием. Жалкое оружие против древнего зла.
Шаги остановились прямо у двери нашей детской. Ручка медленно опустилась вниз. Дверь уперлась в комод.
— Андрей... — прозвучал голос из-за двери. Это был голос Виктории. Но он был искажен, словно она говорила сквозь толщу воды. Или словно кто-то другой пытался подражать её голосу, не зная интонаций. — Открой. Ритуал... не завершен. Мне нужно... еще.
Я попятился. Кровь на моей руке начала жечь, словно кислота. Символ, который она начертила на моем лбу, пульсировал жаром.
— Это не она, — прошептала Лена одними губами.
Дверь содрогнулась от удара такой силы, что комод отъехал на пару сантиметров, царапая пол. В образовавшуюся щель просунулись длинные, бледные пальцы без ногтей.
— Отдай мальчика, — прошипел голос, уже не скрываясь. — И мы оставим тебе жизнь.
Я посмотрел на Ваню. На его шее, там, где билась жилка, начало проступать свечение. Голубоватое, слабое. То самое родимое пятно в форме полумесяца начало светиться сквозь пижаму.
— Папа, мне горячо, — захныкал он.
Времени не осталось. Баррикада не выдержит следующего удара. Я понял, что есть только один выход. Окно. Второй этаж. Дождь. И тьма снаружи. Но внутри была смерть.
— Лена, окно, — скомандовал я. — Быстро.
Я бросился к окну, распахнул створки. Ветер с дождем ударил в лицо, холодный и отрезвляющий после душного ужаса внутри. До земли было метров пять. Под окном росли густые кусты сирени — слабое утешение, но лучше, чем бетонная отмостка.
— Прыгайте! — заорал я Лене, перекрывая шум бури.
В этот момент дверь детской слетела с петель вместе с куском дверного косяка. Комод перевернулся с оглушительным грохотом. В комнату ввалилась тьма. Это была не просто тень, а сгусток мрака, в центре которого пульсировали три бледные фигуры. Та, что была ближе всех, тянула свои неестественно длинные руки к кровати, где только что сидел Ваня.
Лена, подхватив сына, уже перелезала через подоконник. Я схватил ночник и швырнул его в надвигающуюся фигуру. Металл звякнул, ударившись о что-то твердое внутри этого мрака, но существо даже не замедлилось.
— Быстрее!
Лена соскользнула вниз. Я услышал глухой удар и треск веток, затем сдавленный крик жены.
— Мы живы! Андрей!
Я уже занес ногу над подоконником, когда что-то холодное обвило мою лодыжку. Словно ледяная веревка. Меня дернуло назад с такой силой, что я упал на пол, ударившись головой. Перед глазами поплыли круги.
Я попытался пнуть это нечто свободной ногой, но хватка только усилилась. Меня потащили в центр комнаты, к Безликим.
— Ты мешаешь, — прошелестел голос прямо у меня в голове. — Твоя кровь пахнет защитой. Но плоть слаба.
Я барахтался, пытаясь зацепиться за ковер, за ножку кровати. Бесполезно. Меня подтянули к существу. Гладкое лицо без черт наклонилось надо мной. В центре, где должен быть рот, кожа натянулась и лопнула, обнажая пасть, полную тонких, как иглы, зубов.
И тут снизу, с первого этажа, ударил столб света. Яркий, ослепительно белый, он пробил пол детской, прошел сквозь перекрытия и ударил прямо в потолок, опаляя существо, державшее меня.
Тварь взвизгнула и отпустила мою ногу. Свет был горячим, пах озоном и жженым деревом.
— Андрей! Вниз! — раздался голос Виктории. Он звучал слабо, надломленно, но это была она.
Я не стал ждать второго приглашения. Перекатился к окну и вывалился наружу, не заботясь о том, как приземлюсь. Удар выбил из меня дух. Я упал прямо в мокрую грязь и ветки, разодрав лицо.
— Андрей! — Лена трясла меня за плечи. Ваня стоял рядом, светясь в темноте как маленький маяк. Пятно на его плече сияло так ярко, что пробивало ткань куртки, которую Лена успела на него накинуть.
— Бежим к машине! — прохрипел я, поднимаясь. Лодыжка горела огнем, но перелома вроде не было.
Мы рванули к гаражу. Дом за нашей спиной превратился в поле битвы. Из окон первого этажа вырывались сполохи света, слышался грохот, будто внутри рушили стены кувалдой.
Я нажал на кнопку брелока. Ворота гаража начали медленно ползти вверх. Слишком медленно.
— Быстрее, быстрее... — шептал я, заталкивая Лену и Ваню на заднее сиденье нашего внедорожника. Сам прыгнул за руль.
Ключ в зажигание. Поворот. Двигатель чихнул и заглох.
— Нет, нет, нет! Только не сейчас!
— Они идут! — закричала Лена, указывая на дом.
Входная дверь вылетела на улицу. Из проема вышли три фигуры. Они больше не крались. Они парили над землей, направляясь к гаражу. А за ними, спотыкаясь, вышла Виктория.
Она выглядела ужасно. Платье превратилось в лохмотья, одна рука висела плетью. Но в другой она сжимала что-то сияющее — небольшой стеклянный шар, внутри которого бушевала буря.
— Заводись же, черт бы тебя побрал! — я ударил по рулю и повернул ключ снова. Мотор взревел.
Я включил заднюю передачу и нажал на газ. Машина вылетела из гаража, едва не зацепив зеркалом стойку ворот. Я развернулся на мокром гравии, свет фар выхватил фигуры Безликих.
Виктория встала между ними и нами. Она подняла шар над головой и что-то крикнула. Я не услышал слов, но увидел эффект. Шар взорвался.
Взрывная волна была беззвучной, но мощной. Она отбросила существ назад, впечатав их в стену дома. Сайдинг треснул, посыпались стекла. Викторию отшвырнуло в сторону, она упала в грязь и больше не шевелилась.
— Мы должны ее забрать! — крикнула Лена.
— Нет времени! Они сейчас встанут! — Я видел, как одна из фигур уже поднимается, неестественно выгибая спину.
Но Ваня вдруг открыл дверь и выпрыгнул из машины.
— Ваня, нет! — мы с Леной заорали в унисон.
Мальчик побежал не к нам, а к Виктории. Он подбежал к ней, упал на колени в грязь и положил свои маленькие ладошки ей на грудь.
— Ваня! — я выскочил из машины, готовый драться с кем угодно, лишь бы вернуть сына.
Но то, что произошло дальше, заставило меня замереть.
Свечение от пятна Вани перетекло на его руки, а затем — в тело Виктории. Это было похоже на переливание жидкого света. Мальчик не плакал, не боялся. Он был сосредоточен, словно выполнял работу, которую знал всю жизнь.
Виктория судорожно вздохнула и открыла глаза.
Безликие уже были в пяти метрах. Они двигались рывками, восстанавливаясь после удара.
— Уходите! — прохрипела Виктория, пытаясь оттолкнуть Ваню. — Ты отдал мне слишком много силы, глупый мальчишка!
— Я не хочу, чтобы ты умирала, — сказал Ваня. Его голос звучал взросло, странно.
Виктория посмотрела на него с нежностью и болью, а затем перевела взгляд на меня, подбегающего к ним.
— Увози его. Сейчас! Я использую ту силу, что он мне дал, чтобы закрыть проход. Навсегда.
— Ты погибнешь, — сказал я, подхватывая Ваню на руки. Он был горячим, как печка, и сразу обмяк, потеряв сознание.
— Я была мертва с того момента, как отдала его, — улыбнулась она разбитыми губами. — У него теперь есть отец. И мать. Настоящие. Увози!
Она встала. Вокруг нее начал закручиваться воздух, поднимая листья, грязь и капли дождя. Безликие остановились, чувствуя угрозу.
Я побежал к машине, швырнул Ваню на заднее сиденье к рыдающей Лене и вдавил педаль газа в пол. Мы рванули прочь по размытой дороге.
В зеркале заднего вида я увидел, как фигура Виктории вспыхнула ярче солнца. Весь наш дом, весь участок поглотил ослепительный белый шар. Затем последовала вспышка, и все исчезло во тьме. Ни дома, ни монстров, ни женщины, подарившей мне сына дважды. Только воронка выжженной земли и тишина.
Прошел год.
Мы живем в другом городе, в квартире на девятом этаже. Никаких частных домов, никаких лесов поблизости. Шумный, людный мегаполис. Здесь много света, много электричества.
Ваня пошел в первый класс. Он обычный мальчик. Любит лего, мультики про супергероев и мороженое. Лунное пятно на его плече исчезло в ту самую ночь. Врачи развели руками — саморассасывание пигмента, бывает.
Мы никогда не говорим о той ночи. Мы сказали Ване, что дом сгорел из-за проводки, а нас спасли пожарные. Он верит. Или делает вид, что верит.
Иногда, когда гроза накрывает город, и гром гремит прямо над крышами, я вижу, как он подходит к окну и прижимает ладонь к стеклу. Он смотрит в темноту без страха.
А недавно, перебирая вещи, которые мы успели спасти (их было немного, в основном то, что лежало в машине), я нашел в кармане своей старой куртки тот самый конверт. Я не помню, чтобы брал его.
Внутри лежала фотография. Та самая, 1924 года. Но теперь на ней что-то изменилось.
Женщина с младенцем все так же сидела в центре. Но рядом с ней, положив руку ей на плечо, стояла еще одна фигура. Женщина в роскошной шубе, с гордым, красивым лицом. Она смотрела прямо в объектив, и на ее пальце сверкало кольцо.
Виктория нашла свой дом. А мы сохранили свой.
Я сжег фотографию в кухонной раковине, глядя, как огонь пожирает старую бумагу. Пепел я смыл водой.
Некоторые тайны должны оставаться пеплом. Некоторые двери должны быть закрыты навсегда. Но каждый раз, когда я обнимаю сына, я чувствую тепло. Не просто человеческое тепло, а отголосок того света, который однажды спас нас всех. И я знаю: пока мы вместе, тьме здесь не место.
