– Я женюсь на ней, слышишь? И никакая сила не заставит меня передумать! – выпалил сын, бросая мне вызов в самое сердце.
– Не торопись, Максим, – ответила я, стараясь сохранить спокойствие. – И кто же она, та, что так стремительно ворвалась в твою жизнь?
– Ее зовут Оля, – с каким-то надрывом произнес он, словно обороняясь от невидимой угрозы.
Имя прозвучало как гром среди ясного неба. До этого момента я никогда его не слышала.
– Сынок, пойми меня правильно. Я только за твоё счастье. И если ты видишь его с этой девушкой, кто я такая, чтобы вставать у вас на пути? Даже готова принять вас в своём доме, пока вы не обзаведётесь своим гнёздышком. Но, прежде чем ты сделаешь этот важный шаг, я просто хочу с ней познакомиться. Узнать её. Это ведь не так много, правда?
Максим, казалось, немного сник под натиском моего спокойствия. Неуверенно кивнул.
– Вот и славно, – мягко улыбнулась я. – Приведи её. Покажи мне эту Олю.
– Хорошо, – буркнул сын. – В субботу будем.
Сердце ныло предчувствием… Не то чтобы беды, но какой-то зловещей червоточины.
Однажды я уже вытаскивала его из цепких лап коварной Светки. Ослепительная красотка с дерзким взглядом, как вскоре выяснилось, охотилась за пропиской. Максим, наивный, интеллигентный и утопающий в омуте любви, представлял собой идеальную мишень.
– Я женюсь на ней! – твердил Максим, словно завороженный. – Я люблю ее! Она – моя судьба!
Я сразу почувствовала фальшь, змеившийся под покровом ее очарования. Но Максим был слеп и глух, и мне понадобилось три долгих месяца, чтобы, как он с досадой выразился, «прочистить ему мозги». Когда ложь выплыла наружу, он просил прощения, понуро признавая:
– Ты была права… она настоящая хищница.
Я лишь выдохнула с облегчением, словно скинула с плеч тяжкий груз.
Они явились в субботу, ровно в два. Оля переступила порог моей квартиры с властной грацией, будто входя в собственный дом.
– Здравствуйте, Марина Витальевна, – прозвучал низкий, обволакивающий голос.
– Чай? Кофе? – предложила я, не отрывая взгляда от ее рук: тонких, без единого следа маникюра, с короткими, аккуратно подстриженными ногтями.
– Воду, если можно.
Она опустилась в кресло, не касаясь краешка, а властно утонула в его объятиях, по-хозяйски закинув ногу на ногу. Максим, словно зачарованный теленок, не сводил с нее взгляда, и старая тревога вновь шевельнулась в моей душе, словно проснувшаяся змея.
Беседа текла неспешно, словно тихая река, огибающая прибрежные камни. Мы перебрасывались словами о работе, о капризах климата, об изматывающей жаре, чуждой даже нашим краям, о неумолимо растущих ценах. Банальный светский разговор, прикрывающий истинные чувства, как вуаль.
Я изучала эту Олю, и с каждой минутой становилось очевиднее: она не станет искать моего совета, не будет жаждать одобрения. В ней чувствовалась порода женщин, способных самостоятельно решать свою судьбу, судьбу супруга и, если потребуется, всего мира. Женщин, чье мнение — закон, а воля — сталь.
Когда за ними закрылась дверь, я долго сидела, погруженная в раздумья, словно в густой туман. Перед сном я набрала номер Максима, который уже полгода снимал квартиру всего в трех остановках от меня, и, собравшись с духом, выпалила:
– Она тебе не пара.
– Ты так считаешь? – в голосе Максима прозвучала отстраненность, глухая уверенность, из которой я поняла: он уже сделал свой выбор.
Но я не сдавалась.
– На мой взгляд, она тебе не подходит. Слишком холодна… лед, а не женщина. Вы — как пламя и снег.
– А на мой взгляд, Оля — именно то, что мне нужно, – отрезал Максим, в его голосе сквозило раздражение.
Он бросил сухое «Спокойной ночи» и повесил трубку, оставив меня наедине с нарастающей тревогой и ощущением надвигающейся бури.
А спустя мучительно долгую неделю, Нинка из соседнего подъезда, вечная шепелявая сплетница с облупившимся лаком на ногтях – словно цветом под стать своим грязным сплетням, – подстерегла меня у магазина и, выкатив свои и без того выпученные глаза, выпалила:
– А правда, что твой Максик на разведенке женится? Ну, с дитем которая?
Магазин, этот крохотный супермаркет, откуда я только что вышла, вдруг поплыл перед глазами, словно карточный домик под порывом ветра.
– С ребенком… – эхом прокатилось в голове. – У этой Оли есть ребенок… И Максим скрыл это от меня… ни единого слова…
Дома я дрожащими пальцами, с третьей попытки, набрала его номер.
– У нее ребенок? – выпалила я, едва он взял трубку.
– Да, – спокойно ответил он. – Мальчик. Пять лет. И я собираюсь его усыновить.
И тут меня прорвало.
– Ты серьезно женишься на ней? – вопила я, словно обезумев. – На разведенной женщине?!
– Мам, ты кричишь так, будто я собрался жениться на падшей женщине, – прозвучал в ответ усталый голос.
– А какая она, если не падшая? – я вцепилась в это слово, как утопающий за соломинку. – Не смогла удержать мужа, а может, и вовсе нагуляла от него ребенка! А теперь пристраивает своего бастарда, а ты ведешься! Да она просто использует тебя!
– Все?
– Да! Нет!
Я перевела дух и вновь сорвалась в крик:
– Я не для этого тебя растила, не для этого отказывала себе во всем, чтобы ты такую… такую женщину приводил в нашу семью! Знай, Максим, если ты на ней женишься, у тебя больше нет матери!
В трубке повисла тяжелая пауза.
– Ну, значит, нет, – тихо сказал он и отключился.
Еще через пару недель они тайно скрепили свои судьбы под печатью ЗАГСа. Весть об этом донесла до меня вездесущая Нинка, чьи источники информации были столь же неиссякаемы, сколь и загадочны.
Звонить Максиму я не стала, решив, что объяснение лицом к лицу – единственный выход. И вот, преодолевая пролет за пролетом, задыхаясь от подъема и волнения, с сердцем, выстукивающим яростный ритм в груди, я, наконец, обрушила град ударов на дверь его квартиры. Максим открыл, ошеломленный моим внезапным появлением.
– Разведись! – как приговор, сорвалось с моих губ. – Немедленно! Пока еще не поздно.
Сын быстро оправился от изумления и холодно попросил меня уйти.
– Ты не смеешь мне перечить! Я твоя мать!
– Уходи, мама, – повторил Максим, и в голосе его уже звенели стальные нотки раздражения.
В дверном проеме кухни, прислонившись к косяку, стояла Оля. Ее глаза, обращенные на меня, не выражали ни страха, ни злобы – лишь неизбывную усталость женщины, познавшей слишком много горя.
– Вы! – я ткнула в нее дрожащим пальцем. – Прикрылись моим сыном, чтобы узаконить своего нагулянного ребенка! Нашли наивного юнца, чтобы скрыть свой грех! Бесстыдница!
Оля медленно и аккуратно поставила чашку на тумбочку. Голос ее был тих и спокоен, словно она говорила о давно пережитой боли.
– Его отец погиб два года назад на стройке. Бетонная плита…
Она произнесла это ровно, без надрыва и слез. Так говорят о ранах, которые уже зарубцевались.
– Мы не были женаты, – продолжала она, – собирались, но не успели… Никаких пособий я не получила. Ничего. Я растила Даню одна, а потом встретила Максима. И он сам, понимаете? Сам захотел жениться на мне. Сам хочет усыновить Даню. Я не просила его об этом. Это его решение.
Я открыла рот, но не смогла произнести ни слова. Все мои доводы, вся моя уверенность испарились в одно мгновение.
– Я… Мне жаль, – пробормотала я наконец. – Я… не знала… П… Простите… Я…
– Все в порядке, – без улыбки ответила Оля.
Я спускалась, цепляясь за перила, словно утопающий за соломинку. Ноги отказывались повиноваться, каждый шаг отдавался гулкой болью в сердце. На площадке третьего этажа я замерла, и слезы хлынули потоком, обжигая щеки. Отчаянное желание вернуться, объяснить, вымолить прощение, толкнуло меня вверх по ступенькам…
Но я не смогла. Не хватило духу снова предстать перед их дверью.
Впрочем, голосовое сыну я все же отправила. В нем, захлебываясь отчаянием, я без конца извинялась, умоляла понять и простить.
– Я же мать! – шептала я, обращаясь к невестке сквозь беззвучные рыдания. – И вы, Оля, тоже мать! Я боялась за своего сына! И вы точно так же, спустя каких-то пятнадцать-двадцать лет, будете бояться за своего ребенка!
Максим так и не ответил. Молчание стало его приговором.
Прошел месяц, выжженный мучительным раскаянием. Я отчаянно пытаюсь исправить содеянное. Приношу подарки для Дани, словно подношения божеству, и оставляю их у порога, в надежде, что хоть так смогу коснуться их жизни. Дни напролет названиваю сыну, отправляю голосовые сообщения, полные мольбы и надежды. В ответ – лишь ледяная тишина.
Но я продолжаю верить, что однажды, когда боль утихнет, они с Олей все-таки меня простят. Что сквозь пелену обиды проглянет луч понимания и милосердия.