Тяжелая входная дверь содрогнулась от удара, впуская в нагретую квартиру клубы морозного пара и шум предновогодней лестничной клетки.
Сквозняк мгновенно лизнул щиколотки Галины Петровны, заставив ее поежиться не столько от холода, сколько от предчувствия неизбежного сумашествия.
Она стояла в коридоре, сцепив руки в замок на животе, и напоминала себе застывшую статую часового, который давно забыл, что именно он охраняет.
Юлия влетела в прихожую первой, даже не стряхнув снег с плеч дорогой шубы. Она напоминала яркую, шумную птицу, залетевшую в тесную клетку. Следом, лениво переступая порог, вошел Кирилл, уткнувшись в экран телефона, и двое детей, которые тут же начали толкаться, пытаясь первыми прорваться к зеркалу.
— Мам, ну ты чего как неродная, встречай десант! — голос дочери был звонким, наигранно бодрым, каким говорят ведущие утренних шоу.
Она скинула тяжелую шубу прямо на руки матери, даже не посмотрев, удержит ли та вес влажного меха. Галина пошатнулась, но устояла. Привычка быть удобной опорой вырабатывалась десятилетиями, став второй натурой, крепче позвоночника.
— Здравствуй, Юленька, — тихо произнесла Галина, вешая одежду на крючок. — Кирилл, добрый вечер. Паша, Соня, аккуратнее, там ваза напольная...
— Да брось ты, Петровна, двадцать первый век, а у тебя всё хрусталь да керамика, — хохотнул зять, наконец оторвавшись от смартфона. Он окинул тесный коридор оценивающим взглядом, словно прикидывал, сколько можно выручить за эту жилплощадь, если снести несущие стены. — Пластик надо ставить. Практично и безопасно.
Дети, проигнорировав приветствие бабушки, уже умчались в глубину квартиры. Через секунду оттуда донесся грохот и чей-то обиженный вопль.
— Стеклянная была? — равнодушно уточнил Кирилл, расшнуровывая модные высокие ботинки.
— Нет, пластиковая, — соврала Галина, хотя сердце екнуло: это был старый советский шар, который она берегла с первого класса Юли.
Дочь прошла на кухню, цокая каблуками по чистому, но старому линолеуму. Она села на табурет, закинув ногу на ногу, и кухня сразу стала казаться тесной и убогой на фоне ее блестящего платья и массивных золотых украшений. На столе, занимая почетное место, возвышался гусь. Огромный, глянцевый, запеченный с антоновкой и черносливом. Галина мариновала его двое суток, переворачивала каждые полчаса, чтобы корочка была идеальной.
Юля сморщила нос, брезгливо отодвигая тарелку с аккуратно нарезанным хлебом.
— Мамуль, мы тут посчитали в такси дебет с кредитом, — начала она, не глядя матери в глаза, а изучая свой безупречный маникюр. — Нам на депозит в клубе не хватает. Скинь тысяч тридцать? Ты же все равно пенсию не тратишь, копишь зачем-то. А нам статус поддерживать надо, там партнеры Кирилла будут.
Она поставила на стол коробку дешевых конфет по акции, которые продавались на кассе в супермаркете. Яркая картонка выглядела насмешкой рядом с величественным гусем. Это была плата. Мелкая монета, брошенная нищему.
Галина Петровна замерла. Внутри привычно сжалась пружина, готовая амортизировать удар.
— Юля, так у меня на книжке всего сорок осталось... Я откладывала на санаторий, спина совсем не дает покоя.
— Ой, мам, не начинай! — Дочь закатила глаза с таким знакомым выражением вселенской муки. — Какой санаторий зимой? Тебе дома лежать полезнее, давление же скачет. А мы молодые, нам жить надо сейчас. Мы детей тебе оставим до завтрашнего вечера, у нас там фейс-контроль строгий, с мелкими нельзя.
Кирилл появился в дверном проеме, жуя жвачку.
— Ну что, вопрос решен? — он посмотрел на жену, потом на тещу. — Галина Петровна, выручайте. Для вас же стараемся, внуков привезли, понянчитесь в удовольствие. А мы к одиннадцати вернемся за наличкой и детей окончательно сбросим, нам еще переодеться надо у друзей тут рядом.
Галина посмотрела на них. Красивые, ухоженные, пахнущие дорогим парфюмом, который перебивал уютный аромат запеченного мяса. Они не просили. Они брали свое. Они искренне считали, что ресурс матери бесконечен и принадлежит им по праву рождения.
— А я думала, мы вместе посидим... — голос Галины предательски дрогнул. — Я стол накрыла. Оливье, как вы любите, с говядиной, не с колбасой.
— Мам, ну ты как маленькая! — Юля резко встала, поправляя платье. — Какой оливье? Мы на диете, нам в клуб надо влезать в наряды. Тебе в тишине полезнее посидеть. Всё, мы побежали. Карта привязана к телефону? Если что, переведешь, но лучше нал приготовь, там терминалы глючат вечно.
Она чмокнула воздух где-то в районе уха матери, стараясь не коснуться помадой ее щеки.
— Паш, Соня! — крикнул Кирилл в коридор. — Слушаться бабушку! Планшеты заряжены, интернет есть. Не нойте!
Дверь захлопнулась, отрезав их от внешнего мира. Галина осталась стоять посреди кухни. Гусь остывал. Сквозняк исчез, но холод внутри остался. Он расползался от солнечного сплетения к кончикам пальцев, превращая руки в лед.
У меня сегодня тоже праздник.
Эта мысль пришла не сразу. Она просочилась сквозь толщу привычного терпения, как вода сквозь трещину в плотине. Тихая, но разрушительная мысль.
Галина прошла в зал. Внуки сидели на диване, уткнувшись в экраны. Елка, которую она наряжала вчера весь вечер, доставая старые игрушки и протирая каждую тряпочкой, теперь стояла криво. Мишура была сорвана и валялась на полу, как кишки какой-то сказочной, но убитой птицы.
— Дети, может, покушаем? — без особой надежды спросила Галина. — Гусь горячий, картошечка рассыпчатая, с укропом.
Паша, старший, даже не поднял головы.
— Фу, баб, мы такое не едим. Мама сказала, это жирное и вредное, холестерин сплошной. Есть наггетсы? Или закажи пиццу.
— Да, пиццу! — подхватила Соня, не отрываясь от мультика. — И колу. Твой компот кислый.
— Это не компот, это морс из клюквы, витамины... — начала было Галина, но замолчала.
Ей стало физически больно. Не от слов детей — они лишь ретрансляторы. Больно стало от осознания собственной ненужности. Она превратилась в функцию. В удобный бытовой прибор: мультиварку, банкомат и камеру хранения для детей в одном корпусе.
Галина вернулась на кухню и села на жесткий табурет. Она вспомнила прошлый год. Сценарий был идентичен до мелочей. Те же сборы, то же бегство родителей. Утром первого января они вернулись с чугунным похмельем, злые, раздраженные. Съели все, что нашли в холодильнике, не сказав ни слова благодарности, оставили гору грязной посуды с засохшим майонезом и уехали отсыпаться.
Она тогда проплакала полдня, моя тарелки. Но оправдала их. «Молодые, устали, работа тяжелая».
Сегодня оправдания закончились. Лимит исчерпан.
Телефон на столе коротко звякнул. Сообщение от Юли: «Мам, ну ты где? Деньги сняла? Мы через 40 мин будем, такси уже вызвали. Не подведи, у Кирилла карта пустая».
Это была не просьба. Это был приказ генерала рядовому.
Галина подошла к окну. Темный двор, редкие фонари освещают грязный городской снег. Где-то вдалеке уже бахали одиночные салюты, репетируя полночь.
Вдруг телефон ожил снова. На экране высветилось фото: усатый мужчина в фуражке. «Виктор Петрович (Сосед)».
Галина вытерла руки о фартук, хотя они были сухими. Виктор Петрович, полковник в отставке, жил этажом ниже. Они иногда сталкивались у почтовых ящиков, обсуждали квитанции за ЖКХ и погоду. Пару раз он помогал ей донести сумки. Неделю назад он в шутку спросил, каковы планы на новогоднюю ночь, и она тогда, смеясь, ответила, что будет на посту с внуками.
— Галина Петровна? — голос у него был густой, с хрипотцой, как у старого винила. — Разрешите доложить обстановку. У меня тут икра дальневосточная, друг передал, настоящая, не желатиновая. А у вас, я чую через вентиляцию, стратегические запасы запеченной птицы?
Галина невольно улыбнулась. Первый раз за этот бесконечный вечер. Уголки губ дрогнули, сбрасывая маску усталости.
— Гусь, Витя. Огромный, с яблоками. Только есть некому. Дети... у них диета.
В трубке повисла пауза. Виктор Петрович был умным мужиком, он умел слышать то, что не сказано.
— Так, Галина Петровна. Отставить упаднические настроения. Предложение в силе? Я, грешным делом, надеялся, но не смел настаивать.
Галина оглянулась на коридор. Из зала доносились истеричные звуки компьютерной игры и крики внуков: «Мочи его! Добивай!».
Кот Василий, старый философ, сидел под кухонным столом, нервно подергивая хвостом. Внуки полчаса назад пытались нарядить его в кукольный чепчик, и теперь кот держал круговую оборону, презирая всё человечество.
Она посмотрела на свои руки. Рабочие, честные руки. Руки, которые вырастили дочь, которые не знали отдыха. Почему она должна стыдиться своего праздника? Почему она должна платить за чужое веселье своими сбережениями и своим унижением?
Что-то щелкнуло внутри. Тихо, без грохота. Просто шестеренки, которые крутились в одну сторону годами, вдруг встали и начали вращаться в обратную.
— В силе, Виктор Петрович, — твердо сказала она, и собственный голос показался ей незнакомым. Сильным. — Только диспозиция меняется. Форма одежды — парадная. Жду через сорок минут.
Она нажала «отбой». Сердце колотилось где-то в горле, отдавая в виски. Галина решительно пошла в спальню. В шкафу, в дальнем углу, в чехле висело темно-синее бархатное платье. Она купила его три года назад на юбилей, который так и не отметили — Юля тогда сказала, что у них ипотека, и лучше деньгами.
Она достала платье. Бархат был прохладным и приятным на ощупь. Он пах лавандой и несбывшимися надеждами, которым пришло время сбыться.
22:50. Звонок в дверь был настойчивым, требовательным, нетерпеливым. Три коротких, один длинный — фирменный стиль Кирилла, означающий «открывай быстрее, царь пришел».
Галина Петровна глубоко вздохнула перед зеркалом. Она не узнавала женщину в отражении. Высокая прическа открывала шею, помада, которую она берегла для «особых случаев», делала лицо ярче и моложе. Синий бархат струился по фигуре, придавая ей стать императрицы, а не забитой пенсионерки.
Она открыла дверь.
Юля и Кирилл стояли на пороге, сияя, как две начищенные монеты. Юля в серебристом платье с пайетками, Кирилл в смокинге, который явно был ему узок в плечах. От них пахло морозом, адреналином и предвкушением дорогого алкоголя.
— Ну что, мамуль, давай конверт, такси ждет, счетчик тикает! — Юля шагнула вперед, уже протягивая руку ладонью вверх. — Дети спят? Надеюсь, ты их уложила?
Галина Петровна не сдвинулась с места, перекрывая вход. В руках она держала не конверт с деньгами. Она держала две детские куртки, шапки и зимние ботинки.
— Одевайте детей, — спокойно произнесла она.
Юля застыла с протянутой рукой, словно налетела на невидимую стену. Кирилл перестал жевать жвачку, его челюсть отвисла.
— В смысле? — глаза зятя округлились, став похожими на два пустых блюдца. — Галина Петровна, вы чего? Шутите? Мы же договаривались! У нас бронь! Депозит сгорит, если мы не приедем через двадцать минут!
— Вы договаривались между собой, — голос Галины был ровным, стальным, без привычных заискивающих ноток. — А я просто слушала. Я не давала согласия быть прислугой в новогоднюю ночь.
— Мам, ты что, выпила? — Юля нервно хихикнула, пытаясь перевести всё в дурную шутку. — Давай деньги и не чуди. Нам ехать надо, нас люди ждут.
Галина аккуратно положила детские вещи на пуфик. Каждое движение было выверенным и плавным.
— Денег я вам не дам, — она чеканила каждое слово, наслаждаясь их весом. — И с детьми сидеть не буду. Это ваши дети, Юлечка. Новый год — семейный праздник. Вот и празднуйте семьей.
— Ты с ума сошла?! — голос дочери сорвался на визг, от которого зазвенело в ушах. — Куда мы их денем?! В клуб с детьми нельзя! Ты хочешь нам праздник испортить?! Ты понимаешь, сколько это стоит?!
Из зала, услышав голоса родителей, выбежали Пашка и Соня.
— О, мама приехала! — обрадовался Пашка, бросая планшет на пол. — Поехали домой, тут скучно и интернет тупит! Бабушка не разрешает в обуви прыгать!
— Мы никуда не едем! — рявкнул на сына Кирилл. Лицо его пошло багровыми пятнами гнева. — Твоя бабушка решила поиграть в воспитание. Решила характер показать под старость лет.
— Не в воспитание, Кирилл, — Галина Петровна выпрямилась. Теперь, в этом платье и с этим взглядом, она казалась выше их обоих на голову. — В самоуважение. Я слишком долго продавала его по дешевке.
— Мама, это эгоизм! — Юля топнула ногой, и каблук гулко ударил по плитке. — Мы же рассчитывали! Мы обидимся! Больше внуков не увидишь, так и знай! Забудешь, как они выглядят! Ты умрешь в одиночестве!
Это была их коронная угроза. Ядерная кнопка, на которую они давили годами. Раньше Галина сразу сдавалась, начинала извиняться, суетиться, предлагать деньги, лишь бы не отлучали от «семьи».
Но сегодня механизм сломался. Проводка перегорела.
— Напугала, — усмехнулась Галина. Улыбка вышла холодной, но абсолютно искренней. — Зато увижу Париж. Давно хотела на эти тридцать тысяч путевку купить. Или просто отложу. На себя.
Она решительно распахнула входную дверь шире, впуская холодный воздух подъезда.
— Всё. Аудиенция окончена. На выход. С наступающим!
— Ты пожалеешь! — прошипела Юля, хватая куртку сына и грубо дергая его за руку. — Ты старая эгоистка! Пошли отсюда, Кирилл!
Они одевали детей в спешке, зло, рывками застегивая молнии, дергая шарфы. Пашка захныкал, Соня начала тереть глаза, не понимая, почему праздник превратился в скандал. Кирилл матерился сквозь зубы, не смея поднять глаза на тещу.
Галина стояла и смотрела на этот хаос. Ей не было жалко. Ей было легко. Будто с плеч сняли мешок с мокрым цементом, который она таскала годами, боясь уронить.
Дверь за ними захлопнулась, отрезав истерику.
Эпилог
В подъезде еще пару минут слышались удаляющиеся крики. Юля орала на мужа, что тот не смог «поставить тещу на место». Дети ревели, требуя обещанный Макдональдс. Лифт гулко лязгнул железом, увозя их в суровую реальность, где им придется искать круглосуточную пиццерию и развлекать детей в машине, пока их столик в VIP-ложе занимают другие, более удачливые люди.
Галина Петровна закрыла замок на два оборота. Щелчки прозвучали как выстрелы, отсекающие прошлое.
В квартире повисла не пустота, а покой. Благословенный, густой покой. Гудение холодильника теперь казалось уютным мурлыканьем большого сытого зверя.
Она прошла на кухню. Гусь все еще был теплым. Аромат печеных яблок, корицы и чернослива, казалось, стал ярче, очистившись от примеси чужих едких духов. Дом снова стал ее крепостью, а не проходным двором.
Раздался деликатный, короткий звонок в дверь. Не требовательный, а вежливый. Спрашивающий разрешения войти.
Галина поправила прическу перед зеркалом и открыла.
На пороге стоял Виктор Петрович. В парадном темно-сером костюме, который сидел на нем безупречно, подчеркивая военную выправку. Белоснежная рубашка, галстук-бабочка. В одной руке он бережно держал бутылку «Советского» шампанского, в другой — огромный букет темно-бордовых роз, почти черных в полумраке лестничной клетки.
— Разрешите доложить, товарищ генерал домашнего фронта! — он вытянулся в струнку, но глаза его, окруженные сеточкой добрых морщин, смеялись. — Шампанское охлаждено до стратегически верной температуры, настроение боевое! Потерь личного состава нет?
Галина рассмеялась. Громко, заливисто, запрокинув голову, как не смеялась уже лет десять, со смерти мужа.
— Проходи, Витя. Потерь нет. Только лишний балласт сбросили. Гусь ждет, заскучал уже.
Они прошли на кухню. Галина достала лучшие тарелки — те самые, из чешского сервиза с золотой каемкой, которые Юля называла «совковым старьем» и предлагала выкинуть на помойку. Зажгла свечи, которые годами пылились в ящике.
Виктор Петрович разливал шампанское. Он делал это красиво, уверенно, ухаживая за ней, как за королевой, а не как за удобной соседкой.
Телефон Галины на столе вдруг завибрировал и засветился ядовитым светом. «Мама, это свинство! Мы в машине, дети хотят есть, всё закрыто! Переведи хотя бы пять тысяч, имей совесть!»
Галина взяла телефон. Посмотрела на сообщение. Палец замер над экраном. Раньше она бы уже набирала код подтверждения перевода, чувствуя вину.
Но сейчас она не стала отвечать. Не стала оправдываться. Она просто зажала кнопку выключения сбоку корпуса. Экран погас, превратившись в черный бесполезный прямоугольник. Телефон отправился в ящик комода, под стопку льняных салфеток, где ему и было место.
— Кто-то важный? — спросил Виктор, подавая ей высокий бокал, в котором играли золотистые пузырьки.
— Спам, — мягко улыбнулась Галина, глядя на игру света в хрустале. — Просто навязчивая реклама ненужных услуг. Срок подписки истек.
Виктор поднял бокал. Свет свечей отражался в его глазах.
— За твою свободу, Галя!
— Нет, — она покачала головой, глядя ему прямо в глаза, и взгляд ее был ясным и спокойным. — Не за свободу. За нас. За то, что мы живые и настоящие.
Она отрезала кусочек гуся. Вкус был божественным. Нежным, сочным, тающим во рту. Это был вкус ее труда и ее любви, которую наконец-то было кому оценить.
За окном, в черном зимнем небе, грохнул первый залп большого городского салюта. Разноцветные огни — красные, зеленые, золотые — отразились в бокалах, в глазах Виктора, в темном окне кухни.
Впервые за много лет Галина смотрела на салют не через заляпанное жиром стекло, намывая гору посуды за неблагодарными гостями, пока они веселятся. Она сидела за накрытым столом, в красивом платье, чувствовала тонкий запах роз и хвои. Ее рука лежала на скатерти, и теплая, крепкая ладонь Виктора накрыла ее сверху, даря ощущение надежности, о котором она давно забыла.
Телефон в ящике молчал. А жизнь, настоящая, вкусная жизнь, только начиналась, и впереди был целый год для Парижа, для себя и для любви.
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет очень приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами был Джесси Джеймс.
Все мои истории являются вымыслом.