— Ты что, за мужа не рада? У него повышение, а у тебя лицо кислое! – провизжала прямо в ухо какая-то фурия в леопардовом облачении.
От нее несло удушливым облаком приторных духов вперемешку с алкогольным перегаром. От этого термоядерного коктейля мгновенно запершило в горле, и голова предательски поплыла.
Я не знала эту разукрашенную особу. Да я вообще никого из этой развеселой компании не знала, кроме Пети, разумеется. Он, словно триумфатор, распахнул дверь ключом и гордо вошел первым. А за ним, как шумная, неуправляемая волна, в мою квартиру хлынула толпа: пять или шесть разряженных дам в шубах, одна – в бесформенной дубленке болотного цвета, какой-то облезлый лысый тип с бутылкой шампанского наперевес.
— Заходим, не стесняемся! – проорал Петя, и мои надежды на долгожданный отдых в теплой ванне, а потом – в тишине собственной постели, развеялись, как дым. – Продолжаем банкет, господа! Сегодня я угощаю!
Эта незваная орда обрушилась на меня внезапно, словно снег на голову. Без приглашения. Во всяком случае, я их точно не звала. И даже не посчитали нужным предупредить. Понимаю, у мужа повышение, событие, конечно… Но позвонить, сказать пару слов – это ведь элементарная вежливость? Я даже не про любовь говорю, нет. Про обычное человеческое уважение.
Но мои чувства, похоже, никого не трогали. Меня воспринимали как предмет мебели, или, в лучшем случае, как элемент «умного дома», безмолвно встроенного в эту квартиру.
— Петь, – тихо проговорила я, еле перекрикивая гул голосов, – сейчас полночь. Мне завтра на работу в восемь утра. Может, хватит праздновать? Вы и так уже навеселе. Скажи, пусть они расходятся по домам.
— Маришь, ну так нельзя, – насупился муж, словно я сорвала ему джек-пот.
Я еще попыталась возразить, но мой голос безнадежно тонул в общем хаосе. Петя отмахнулся от меня, как от назойливой мухи, словно я была чем-то совершенно незначительным и неважным.
– У меня повышение! Ты понимаешь? Да это же праздник! Не будь такой занудой! Хотя бы сделай вид, что рада за меня.
В ответ на меня обрушилась лавина шуб и дамских сумочек, словно я внезапно превратилась в гардеробную стойку.
– Куда это все вешать? – прокричала женщина в леопардовом манто. – У вас шкаф есть?
– Да брось ты на диван, чего церемониться! – отозвалась другая, в дубленке, с интонацией хозяйки бала.
Я чувствовала себя гостьей в собственном доме. С какой фамильярностью эти люди распоряжались моим личным пространством!
Лысоватый мужчина, будто у себя дома, прошествовал на кухню и, как опытный кладовщик, принялся выгружать содержимое моего холодильника. Моя утренняя творожная запеканка, томаты черри в пластиковой коробке, сыр, припасенный для особых случаев — все выстраивалось в ряд, словно для парада.
И, увы, жалкие остатки моих скромных запасов исчезли в течение получаса. Затем их взоры пали на хлеб.
– О, вино! – воскликнула дама в черном блестящем платье, чьи пайетки напоминали чешую фантастической рыбы.
– Откуда вы его взяли? – я попыталась перехватить бутылку, но она вцепилась в нее, как коршун в добычу.
– Это не для общего стола. Это для особого случая, – попыталась я объяснить. – Мне его подруга из Италии привезла, оно у меня сто лет стоит!
Я, конечно, радовалась повышению мужа, но мечтала отметить это событие вдвоем, в тишине нашего дома. Откупорить это итальянское вино, но только наедине с ним.
– Его нельзя брать… – пробормотала я, чувствуя, как подступает отчаяние.
– Мариша, хватит устраивать цирк! – рявкнул Петя, оборвав меня на полуслове. – Иди лучше с нами выпей, расслабься! Что ты как чужая?
– Петь, мне завтра на работу, – напомнила я. – Мне в восемь вставать. Ты же знаешь! Я еще от сегодняшнего дня не оправилась!
– Да один раз можно! – усмехнулся Петя. – Что мы, каждый день собираемся, что ли? Или тебе было бы приятнее, если б я где-то до утра пропадал? Я же домой пришел.
И тут взгляд женщины в леопардовом, словно хищный выпад, пронзил меня насквозь. В нем читалось оскорбление – моей сонной маски, пижамы, усыпанной кроликами, самого нежелания ликовать.
– Вот поэтому мужики и уходят, – процедила она достаточно громко, чтобы все услышали. – Муж на работе вкалывает, вершин достиг. А от жены ни улыбки, ни «поздравляю» не дождешься. Хоть бы платье надела красивое, что ли.
Я молчала, зачарованная кошмаром наяву. Наблюдала, как в мои бокалы плещется итальянское вино, как чужие люди, сближая хрусталь, скандируют: «За Петю! За начальника!»
Значит, мой Петя – теперь начальник. Но внутри разливалась тоска, обжигая слезами.
– Мариш, ну правда, хорош чудить! – Петя приблизился, сжал мой локоть. В его взгляде плескалось разочарование. – Я думал, ты обрадуешься, – проговорил он. – Это же для меня важно. Для нас обоих.
– Я радуюсь, – выдавила я. – Только сейчас полночь, Петь. И я хочу спать. Можно я порадуюсь завтра?
– Вот ты всегда так! – голос его окреп, зазвенел сталью.
Лишь тогда до меня дошло – муж пьян, гораздо сильнее, чем казалось раньше.
– Ты всегда умудряешься отравить любой счастливый миг. Всегда!
Не в силах внимать бессвязной брани, я ушла в спальню и рухнула на кровать, не потрудившись даже натянуть одеяло. За стеной бушевал праздник: ревели песни, взрывался хохот, звенели бокалы. Вдруг раздался звон разбитого стекла, и вскоре я услышала, как подметают осколки.
Утро обрушилось головной болью, хотя я не пригубила ни капли. Гости по-прежнему оккупировали нашу квартиру, расползшись по гостиной. Леопардовая вальяжно развалилась на диване, оголив ноги в траурных колготках. Лысый мужчина издавал раскаты храпа, сидя в кресле, а женщина в платье, напоминающем рыбью чешую, дремала на полу, подложив под голову подушку.
Петя спал рядом со мной, источая терпкий запах перегара.
– Кофе сделай, – проскрежетала леопардовая, с трудом разлепляя веки. – И такси вызови, а? Пожалуйста! Телефон разрядился.
Я молча накинула пальто и ушла на работу, терзаемая злостью и головной болью.
Три дня я, словно тень, готовила ужины, стирала рубашки, натягивала улыбку, когда Петя делился триумфом новых обязанностей. Три долгих дня я ждала извинений, но бесполезно.
А потом я пригласила свой отдел.
Восемь мужчин, семь инженеров – почти все мои коллеги. И все пришли с цветами, с вином, с гудящим роем веселья, который наполнил нашу квартиру, вытеснив липкие воспоминания о чужом смехе, звучавшем здесь всего три дня назад.
Петя вернулся с работы, когда праздник был в самом разгаре. Услышав гомон на кухне, он даже не насторожился, решив, что это его друзья. Но когда вошел, улыбка медленно, словно тающая льдинка, сползла с его лица. Он побледнел, щеки посерели, и он жадно хватал воздух, будто задыхаясь.
Я никогда не смогу забыть это выражение.
– Что это? – прошептал он, едва слышно.
– Это мои коллеги, – спокойно ответила я. – Мы сдали проект. Все прошло отлично. Вот, отмечаем. Я решила, что лучше отпраздновать дома, рядом с мужем, чем в каком-то кабаке. Так что тебе не о чем беспокоиться!
– Марин, – муж понизил голос до змеиного шипения, – уже десять вечера.
– Правда? И что? – я притворилась удивленной.
– Может, твоим гостям пора по домам? – прошипел он. – Люди вообще-то спят в это время.
– Надо же! – усмехнулась я. – А я думала, это нормально – врываться в дом с гостями в любое время без предупреждения. Ты же так делаешь. Разве нет?
– Это другое! – оскорбился он.
– Почему? – удивилась я.
Он замолчал, беспомощно хлопая губами. Мои коллеги молча наблюдали за нами, и я видела понимание в их глазах.
– Петь, – сказала я, нарушая повисшее молчание. – Сгоняй за суши, а? Курьера долго ждать. И спиртного прихвати, у нас заканчивается.
Кровь бросилась ему в лицо багровыми мазками. Секунду он застыл, беспомощно приоткрыв рот, словно рыба, выброшенная на берег, а затем резко развернулся и ушел.
Петя вернулся лишь спустя долгих сорок минут, обремененный пакетами с едой. Во взгляде его плясали обида и невысказанный укор, но губы хранили молчание.
Лишь глубокой ночью, когда последний гость растворился в темноте, а квартира погрузилась в тишину, он опустился напротив меня.
– Я понял, – тихо произнес Петя. – Я всё понял, Марин. Прости меня, я был не прав.
– Правда? – усмехнулась я, стараясь скрыть горечь. – Только сейчас до тебя дошло?
– Правда, – повторил он, глядя мне в глаза. – Обещаю, отныне я всегда буду считаться с твоим мнением.
Я обняла его, и слова показались лишними. Порой, чтобы быть услышанным, нужно просто отразить чужую боль.