Автор Вероника Толпекина
С тех пор, как я поняла, что линии и слова подчиняются мне куда охотнее, чем законы Ома или формулы сокращённого умножения, моя школьная жизнь превратилась в непрерывную редколлегию. Я была тем ребёнком, который после звонка не мчался к выходу, а шёл в кабинет трудовика, где пахло клеем и свежей типографской краской. Я рисовала стенгазеты ко всем праздникам — от Дня учителя до Дня защитника Отечества, выводила плакатным пером заголовки «Слава труду!» на ватманах для доски почёта, писала сценарии к «Осенним балам», сочиняла тексты для школьного радио. Я была призвана. Меня водили брать интервью у завуча по воспитательной работе, и даже у самого директора — сурового мужчину с орденской планкой на пиджаке. Я, краснея, задавала ему вопросы о патриотизме, а он, усмехаясь, отвечал, глядя куда-то поверх моей головы. Казалось, ни один лист бумаги в школе не мог обойтись без моего прикосновения.
Но вот о чём я по-настоящему, до дрожи в пальцах, мечтала — так это не писать для других, а чтобы написали обо мне. Чтобы моё имя, отпечатанное типографской краской, красовалось в газете. А лучше — в журнале. Не в каком-нибудь, а в «Костре». Это было сияющее на недосягаемой высоте святилище. Я представляла, как открываю свежий номер, пахнущий типографской краской, и там — мои стихи. Моя фамилия. А вокруг — тишина читательского зала, полного благоговения.
И вот, набравшись смелости, я отправила в этот самый «Костер» свои стихи. Гимн. Оду. Просторам, полям, рекам и, конечно, Родине-матери. Каждая строчка дышала патетикой, каждая рифма была выверена, как строевая подготовка. Это был не шедевр. Это был памятник. Из гранита высокого слога и мрамора гражданских чувств.
И пришёл ответ.
Конверт был тонким, лёгким. Слишком лёгким. Я вскрыла его дрожащими пальцами. Внутри — бланк. И на нём — несколько строчек, напечатанных на машинке.
«Уважаемый автор! Редакция рассмотрела ваши стихи. К сожалению, они не прошли отбор. Они слишком риторические».
Слишком риторические.
Два слова. Удар топора.
Они упали на мой нежный, только проклёвывающийся поэтический росток и придавили его насмерть. Эта рецензия — первая в моей жизни и, по сути, первая публикация (пусть и со знаком минус) — стала водоразделом. Начав в пять лет лихорадочно рифмовать всё подряд, я к двенадцати годам замолчала. Зачем? Зачем тратить время на то, что «слишком риторическое»? Я переключилась на ... переключилась в-общем. Стихи похоронила вместе с тем конвертом.
Шли годы. Мечта о строчке «о себе» в газете тлела где-то на задворках сознания, как забытый ночник. Я выросла, нашла профессию, мир изменился. Журнал «Костер» канул в Лету, а с ним, казалось, и тот детский укор.
Потом, в двадцать пять лет, мир вдруг решил сделать реверанс. Я запустила авторскую программу для женщин — смелый, дерзкий проект. И обо мне, впервые, написали. Не в «Костре», конечно. В корпоративной газете нашего телевизионного холдинга. Статья была размером с четыре спичечных коробка и фотография, но для меня это был целый разворот в «Правде». Я читала её, водя пальцем по буквам своего имени, пока бумага не истёрлась. Это было правдой. Про меня.
А потом… понеслось. Как-то раз в городской газете вышла заметка о женщине, которая впервые в истории местного забега «Вертикаль» поднялась на 24-й этаж небоскрёба… на каблуках. Легко догадаться, кто была эта героиня. Писали обо мне и в глянцевых журналах, и в серьёзных деловых изданиях, брали интервью для маленьких газетенок и для телевидения. Помню, даже потребовала в одной газете написать опровержение за некорректно-сформулированную информацию. Сейчас у меня собственное творческое пространство, и публикации обо мне — его неотъемлемая, органичная часть. Уже без трепета. С чувством выполненного долга.
Но вот последнее упоминание задело ту самую, старую, зарубцевавшуюся струну. Я стала лауреатом литературной премии имени Сергея Есенина «Русь моя». Заняла первое место. Новость разлетелась, меня поздравляли, писали репортажи.
И сейчас, иногда, глядя в окно на спокойный вечерний город, я ловлю себя на мысли: «Интересно, а в «Костре» им бы это понравилось? Или всё ещё — "слишком риторично"?»
Ирония судьбы оказалась изящнее любой моей оды. Та самая «риторика», за которую когда-то вынесли приговор, спустя десятилетия принесла награду. И теперь я с тихой, взрослой улыбкой думаю о той девочке с дрожащими руками и конвертом, который разбил её мир. Всё идёт так, как должно идти. Даже отказы.
Особенно — отказы. Потому что они — не конец. Они — первый, самый жёсткий редактор. И иногда, чтобы написать свою настоящую историю, нужно сначала получить от него эту самую, беспощадную, «слишком риторическую» правку.