Каждый раз, когда вы открываете учебник истории, вы держите в руках не сборник фактов, а тщательно отредактированный сценарий — и редактором выступал тот, кто остался стоять на поле боя последним. Это не конспирология и не попытка эпатажа ради лайков. Это неудобная правда, которую историки-профессионалы обсуждают на своих закрытых конференциях, но которую как-то неловко транслировать в школьные классы. Мы привыкли думать, что история — это наука, а наука оперирует фактами. Но что такое «факт» в применении к событиям, очевидцы которых давно мертвы, документы — избирательно уничтожены, а интерпретации — политически мотивированы?
Давайте начистоту: то, что мы называем «историей», — это не объективная хроника событий. Это нарратив. Рассказ. Сторителлинг в чистом виде. И как любой хороший рассказ, он имеет автора с определённой точкой зрения, заказчика с определёнными интересами и аудиторию, которую нужно в чём-то убедить. Разница между исторической наукой и пропагандой зачастую сводится лишь к временной дистанции: дайте любой пропаганде отлежаться пару столетий — и она магическим образом превращается в «общепризнанные факты».
Кто пишет учебники
Вопрос «кто пишет учебники» — это не вопрос об авторстве. Это вопрос о власти. И ответ на него до смешного прост: учебники пишут те, кто контролирует институты образования. А институты образования контролирует государство. А государство — это, как правило, политический наследник тех, кто когда-то победил в какой-то войне, революции или дворцовом перевороте.
Вот вам простой мысленный эксперимент: представьте, что Наполеон выиграл при Ватерлоо. Как бы сегодня выглядели французские учебники? Британские? Мы бы читали о «великом освободителе Европы от феодальной отсталости» или о «тиране-узурпаторе»? Ответ очевиден, и в этом вся соль.
Историография — так по-научному называется эта дисциплина — честно признаёт: каждое поколение переписывает историю заново. Не потому что находятся новые факты (хотя иногда находятся), а потому что меняется оптика. Меняется политический заказ. Меняется ответ на вопрос «что нам сегодня выгодно помнить?».
Забавно, но даже само слово «история» происходит от греческого «ἱστορία» — расследование, исследование. Ирония в том, что современная история зачастую больше похожа не на расследование, а на судебный процесс, где приговор вынесен заранее, а «расследование» нужно лишь для того, чтобы его обосновать.
Механика исторического отбеливания
Механизм превращения пропаганды в «историю» работает по простому, но эффективному алгоритму. Назовём его цикл легитимации нарратива.
Первый этап — это создание «документальной базы». Победитель контролирует архивы, канцелярии, типографии. Он определяет, какие документы сохранятся, какие «случайно» сгорят, какие будут «рассекречены» через триста лет, когда всем уже будет всё равно. Это не заговор — это рутинная бюрократическая практика любого государства.
Второй этап — институционализация. Победитель создаёт академии, университеты, исследовательские центры. Он выдаёт гранты тем историкам, чьи выводы совпадают с официальной линией. Карьеру делает тот, кто умеет правильно интерпретировать «факты». Это не цензура в прямом смысле — это мягкая сила академического одобрения.
Третий этап — педагогическое закрепление. История попадает в школьные программы, превращается в экзаменационные билеты, становится частью «общей культуры». Попробуйте на уроке истории усомниться в официальном нарративе — и вы получите не дискуссию, а плохую оценку. Система не терпит ересей.
Наконец, четвёртый этап — культурная инкапсуляция. Нарратив проникает в кино, литературу, монументальное искусство. Он становится частью «культурного кода», чем-то настолько самоочевидным, что подвергать его сомнению — значит выглядеть городским сумасшедшим. Кто сегодня станет всерьёз спорить с тем, что дважды два — четыре? Вот именно.
Повторение — мать внушения
Йозеф Геббельс — человек, безусловно, отвратительный, но в вопросах пропаганды разбиравшийся профессионально — однажды сформулировал принцип, который честнее любого учебника объясняет природу исторического знания: ложь, повторённая тысячу раз, становится правдой.
Это работает не потому, что люди глупы. Это работает потому, что человеческий мозг эволюционно настроен на экономию когнитивных ресурсов. Если вам с детства говорят, что небо синее — вы не станете каждый день проверять это утверждение спектрометром. Вы просто примете его как данность и пойдёте дальше. То же самое происходит с историческими «фактами».
Когнитивная психология называет это «эффектом иллюзии правды» — чем чаще мы сталкиваемся с утверждением, тем более правдивым оно нам кажется. Неважно, истинно оно или нет. Важна частота повторения. Важен авторитет источника. Важна эмоциональная вовлечённость.
Добавьте к этому конформизм — естественное стремление человека соглашаться с группой — и вы получите идеальную машину для производства «общепризнанных истин». Попробуйте за семейным ужином усомниться в каком-нибудь священном для вашей культуры историческом мифе. Вы не получите дискуссии. Вы получите косые взгляды, обвинения в непатриотизме и, возможно, приглашение покинуть стол.
Вот почему исторические мифы так живучи. Они встроены в социальную ткань. Они защищены не логикой и не доказательствами, а групповым давлением и эмоциональной привязанностью.
Проигравшие не оставляют мемуаров
Есть одна простая причина, по которой история всегда пишется победителями: проигравших зачастую физически не остаётся, чтобы рассказать свою версию.
Геноцид — это не просто уничтожение людей. Это уничтожение памяти. Когда исчезает целый народ, вместе с ним исчезают его песни, его мифы, его версия событий. Остаётся только то, что о нём написали победители. А победители, как правило, не склонны к сантиментам.
Культурная ассимиляция — более мягкий, но столь же эффективный инструмент. Заставьте побеждённых говорить на вашем языке, молиться вашим богам, учить вашу историю — и через пару поколений они сами забудут, кем были. Они станут рассказывать вашу версию событий как свою собственную. Это не жестокость — это просто эффективное управление нарративом.
Вспомните судьбу коренных народов Америки, Австралии, Сибири. Что мы знаем об их истории до контакта с «цивилизацией»? Практически ничего. Их история началась, по официальным хроникам, в тот момент, когда на их землю ступила нога европейца. Всё, что было до — либо забыто, либо записано со слов тех же европейцев, которые имели весьма специфическое представление о «дикарях».
И дело не только в прямом насилии. Даже когда проигравшие выживают, они зачастую не имеют ресурсов для сохранения своей версии событий. У них нет университетов, издательств, музеев. У них нет доступа к механизмам культурного воспроизводства. Их голоса просто тонут в хоре победителей.
Современные победители и их нарративы
Было бы наивно полагать, что механизмы производства исторических нарративов — это дело прошлого. Они работают прямо сейчас. Вы являетесь их свидетелем и участником.
Включите новости. Любые. Вы увидите не «объективную информацию», а тщательно срежиссированный нарратив. Кадрирование, монтаж, выбор экспертов, формулировки — всё это инструменты, которыми пользуются современные «победители» для формирования нужной картины реальности.
Информационные войны — это не метафора. Это буквальное описание того, что происходит в медиапространстве. Войны за интерпретацию событий, за контроль над нарративом, за право определять, что станет «историей», а что будет забыто.
И здесь возникает парадокс цифровой эпохи. С одной стороны, интернет дал голос миллионам людей, которые раньше его не имели. Альтернативные нарративы, контр-истории, забытые версии событий — всё это теперь доступно в пару кликов. С другой стороны, объём информации настолько колоссален, что среднестатистический пользователь просто не в состоянии его переварить. И он возвращается к тому же, что делали его предки: выбирает удобную версию и придерживается её.
Более того, алгоритмы социальных сетей и поисковых систем устроены так, что подсовывают нам именно ту информацию, которая подтверждает наши уже существующие убеждения. Это называется «пузырь фильтров» — и это идеальная среда для укрепления любого нарратива, каким бы ложным он ни был.
Так что не обольщайтесь: мы не живём в эпоху информационной свободы. Мы живём в эпоху информационного хаоса, в котором побеждает тот, у кого больше ресурсов для продвижения своей версии «правды». А это, как правило, всё те же победители — только теперь они одеты в худи и управляют технологическими корпорациями.
Что с этим делать
История как дисциплина находится в глубоком кризисе идентичности — и это, возможно, лучшее, что могло с ней случиться. Потому что кризис заставляет задавать неудобные вопросы. Те самые вопросы, которых избегали столетиями.
Первый шаг — признать очевидное: абсолютной объективности не существует. Любой исторический нарратив — это чей-то взгляд. Это не значит, что все версии равноценны или что правды вообще не существует. Это значит, что правда — это мозаика, а не монолит. И чтобы увидеть картину целиком, нужно изучить как можно больше фрагментов.
Второй шаг — культивировать то, что можно назвать «эпистемологической скромностью». Прежде чем принять любое историческое утверждение за факт, спросите себя: кто это написал? С какой целью? Кто выигрывает от распространения этой версии? Какие альтернативные версии существуют?
Третий шаг — понять, что битва за историю — это битва за будущее. Тот, кто контролирует прошлое, контролирует настоящее. А тот, кто контролирует настоящее — определяет, каким будет будущее. Это не просто академические игры. Это политика в чистом виде.
История — это не то, что было. История — это то, что мы решили помнить. И выбор того, что помнить, всегда был и остаётся выбором политическим. Осознав это, вы уже никогда не сможете читать учебники с прежней наивностью. И это, пожалуй, единственный по-настоящему ценный урок, который история способна преподать.