— Ты можешь сказать ему, что я была у тебя? — Лена спросила так, будто речь о соли: передай, пожалуйста. Голос ровный, аккуратный. Даже дыхание какое-то экономное.
Я стояла на кухне и счищала ножом лёд со стенок морозилки. Нож был тупой, ледяные пластинки отлетали и падали на пол, как чешуйки. Я собирала их в ладонь и бросала в раковину. Пальцы быстро онемели, и я злилась на себя: зачем я вообще полезла именно сейчас, в девять вечера, когда можно было просто сделать чай и лечь.
Но я полезла. Потому что когда в голове шум, руки ищут работу. Лёд в морозилке всегда находится.
— Лена, ты где? — спросила я, не поднимая головы.
— Это неважно, — сказала она слишком быстро. — Просто… я задержалась. Игорь… — она вдохнула. — Игорь спрашивает. Ты скажешь, что я у тебя. Пожалуйста. Это же… ну, ерунда.
Я перестала скрести. Нож упёрся в ледяной нарост, рука дрогнула, и я порезала палец. Небольшая полоска, но сразу пошла кровь. Я посмотрела, как она набухает каплей. Раньше я бы выругалась. Сейчас я просто пошла к крану и сунула палец под холодную воду.
— Лена, — сказала я. — С чего вдруг ерунда? Ты у нас “ерундой” не живёшь. Ты же правильная.
Она молчала секунду. Потом сказала мягче:
— Настя, не начинай.
Это “не начинай” у неё было как крышка. Как будто достаточно сказать — и я должна остановиться. Мы так с детства жили: Лена говорит “не начинай”, и всё вокруг подстраивается под её правильность.
Лена всегда была “святоша”. Не в церковном смысле, а в бытовом. Та, которая “как надо”. Она в школе делала замечания учителям, что они неправильно произносят фамилии. Она дома поправляла маму, что та не так складывает бельё. Она в любой компании умела сидеть так, будто оценивает моральный уровень воздуха.
Когда она вышла замуж за Игоря, это было логично. Он тоже был из “как надо”. У него всё было по линейке: работа, ипотека, отпуск в июле, семейные фото на фоне моря. Игорь любил порядок в словах и в людях. Лена идеально вписалась.
А я… я была “Настя”. Вечно что-то не по плану. У меня могла закончиться соль, мог сломаться чайник, могло не быть готово “к шести”. Я не была катастрофой, я просто была живой. И Лена всю жизнь смотрела на меня с тем выражением, как на пятно на белой рубашке: вроде мелочь, но раздражает.
Я вытерла палец полотенцем, намотала на него бумажную салфетку. Кровь проступила сразу. Я перетянула сильнее.
— Скажи, где ты, — повторила я.
— У подруги, — сказала Лена. И добавила быстро: — Мы… мы разговаривали. Мне нужно было проветриться.
— У какой подруги? — спросила я.
— Настя, — она снова сделала этот вдох, как перед молитвой. — Это не допрос. Мне просто надо, чтобы ты сказала Игорю, что я была у тебя. Он уже… он уже бесится. Ты же знаешь, какой он.
Я знала. Игорь мог говорить спокойно, но это спокойствие было как крышка кастрюли: если прижать сильно, всё равно поднимается пар. Он не кричал часто. Он мог просто ходить по квартире и громко ставить кружку на стол. И от этого становилось хуже, чем от крика.
— А ты сказала ему, что была у меня? — спросила я.
— Да, — ответила Лена.
— То есть ты уже соврала, — сказала я. — И теперь хочешь, чтобы я присоединилась.
— Это не “соврала”, — резко сказала она. — Это… это чтобы не было скандала.
Я посмотрела на нож. Он лежал на столе, мокрый, с маленькой красной полоской — моя кровь. Я пошла, смыла её. Не люблю, когда кровь остаётся на предметах. Потом кажется, что это чужая история, которая никуда не делась.
— Лена, — сказала я. — Почему ты не можешь сказать ему правду?
Она молчала. Я услышала, как у неё на фоне играет музыка. Не “подруга на кухне”, а что-то ровное, клубное. И ещё — чужие голоса. Мужские.
Я перестала дышать на секунду. Не красиво, не драматично. Просто в груди стало пусто, как будто там открыли форточку.
— Ты не у подруги, — сказала я.
Лена резко выключила музыку. Или отошла. Шум стал тише.
— Настя, — она сказала моё имя так, будто я маленькая и лезу в розетку. — Я прошу тебя. Один раз. Ты скажешь: “Лена была у меня, мы пили чай”. Всё. И я завтра сама разберусь.
Я посмотрела на морозилку. Дверца была открыта, из неё шёл холодный воздух. На полке лежали замороженные котлеты и ягоды, которые я обещала сварить в компот “когда-нибудь”. Я закрыла морозилку. Щёлкнуло. Как точка.
— Включи видео, — сказала я.
— Зачем? — Лена сразу напряглась.
— Просто включи, — повторила я. — Мне надо видеть, где ты.
— Ты что, не веришь мне? — сказала она с таким удивлением, как будто я должна верить автоматически, потому что она Лена.
— Я верю, что ты сейчас просишь меня сделать то, что тебе удобно, — сказала я. — А ещё я слышу музыку. И мужские голоса. Ты где?
Лена молчала. Потом сказала:
— Это… кафе.
— Какое? — спросила я.
— Настя, — она почти плакала, но у Лены плач всегда был аккуратный. Без соплей, без хрипа. Сдержанный, правильный. — Пожалуйста. Просто помоги.
Я почувствовала, как у меня начинает зудеть кожа на шее. Такой зуд бывает, когда тебе врут в лицо, а ты слишком долго делал вид, что не замечаешь.
— Я сейчас напишу Игорю, — сказала я.
— Нет! — Лена сказала это так громко, что я отдёрнула телефон от уха. — Настя, не смей. Ты… ты не понимаешь.
— Так объясни, — сказала я.
Пауза. Потом Лена выдохнула и сказала тихо:
— Я в гостинице.
Я села на табуретку. Табуретка была шаткая, я давно хотела подкрутить винт, но всё забывала. Она качнулась, и мне пришлось поставить ногу так, чтобы удержать равновесие. Вот так же у нас в семье всё было: слегка шатко, но держится, если правильно поставить ногу.
— В гостинице, — повторила я. — Одна?
Лена молчала.
— Лена, — сказала я. — С кем ты?
— Это… — она сказала и замялась. — Это не то, что ты думаешь.
— Я ничего не думаю, — ответила я. — Я спрашиваю: с кем?
Снова пауза. Потом она сказала:
— С человеком.
Я усмехнулась. Это было даже смешно. “С человеком”. Как будто не мужчина, не любовник, не кто-то конкретный. Просто вид живого существа.
— Ты изменяешь Игорю, — сказала я.
Лена долго молчала. Потом тихо:
— Да.
Я слушала и смотрела на свой порезанный палец. Салфетка уже размокла, кровь почти остановилась. Я сняла салфетку и увидела тонкую красную линию. Ничего страшного. Но почему-то именно это меня успокоило. Реальность в виде маленькой раны. Она не спорит. Она просто есть.
— И ты хочешь, чтобы я прикрыла, — сказала я.
— Настя, — Лена заговорила быстрее. — Это не так просто. Ты не знаешь, как он… Он меня контролирует. Он проверяет. Он… он может устроить ад. Мне нужно время. Я сама всё решу. Просто скажи, что я у тебя. Я потом… я всё компенсирую.
— Компенсируешь, — повторила я.
— Да, — сказала Лена и вдруг стала деловой. — Я могу перевести тебе деньги. Серьёзно. Сколько надо? Тридцать? Пятьдесят? Я переведу сейчас. Только скажи. Мне очень надо, Настя.
Я молчала. Не потому что выбирала сумму. Потому что мне вдруг стало тошно. Не от Лены. От того, как легко она перевела это в “услугу”. Как будто моя совесть — это сервис, который можно оплатить.
— Ты мне предлагаешь деньги за молчание, — сказала я.
— Не так, — Лена сразу пошла в оправдание. — Это просто… благодарность. За помощь. Ты же всегда… у тебя всегда проблемы с деньгами. Я видела, как ты…
— Видела, — перебила я. — Ты всё видишь. Ты всегда всё видишь. Только не себя.
Она замолчала. Потом сказала тихо, уже с угрозой:
— Настя, пожалуйста. Если ты сейчас скажешь ему… ты разрушишь семью. Ты разрушишь жизнь. Ты понимаешь?
Я посмотрела на окно. За окном был двор, где под фонарём стояла чужая машина с включённым двигателем. Кто-то грелся. Снег падал мелко, почти невидимо. Обычная ночь. У кого-то там тоже рушилось, просто никто не видел.
— Лена, — сказала я. — Ты уже разрушила. Не я.
— Я не хочу, — она почти шептала. — Я не хочу так. Я устала. Я… мне с ним тесно. Он меня… он меня не слышит.
— А ты его слышишь? — спросила я.
Она не ответила. Потому что ответ был очевидный.
Я встала, подошла к раковине, включила воду и начала мыть нож. Нож не был грязный. Я просто водила губкой туда-сюда, чтобы руки были заняты. Вода шумела, и от этого слова Лены звучали чуть дальше.
— Настя, — Лена снова стала мягкой. — Давай так. Ты ничего не говоришь. Я тебе перевожу… не знаю… сто тысяч. Это не такие большие деньги. Я завтра приеду, мы поговорим. Я всё объясню. Я не плохая. Я просто… я тоже человек.
— Ты сейчас очень человек, — сказала я. — Особенно когда предлагаешь мне купить молчание.
— Я не покупаю! — она снова вспыхнула. — Ты всё переворачиваешь! Я просто хочу, чтобы ты была на моей стороне. Мы же сёстры.
Вот это было самое мерзкое. “Мы же сёстры” она вспоминала только тогда, когда ей нужно. Когда мне было тяжело, она говорила: “Ну сама виновата”. Когда я разводилась, она говорила: “Надо было думать”. Когда у меня не было денег, она говорила: “Надо было учиться”. А сейчас — “мы же сёстры”.
— Лена, — сказала я. — Я не буду брать деньги.
Она резко затихла.
— Тогда… — сказала она медленно. — Тогда ты скажешь ему?
Я выключила воду. Кухня стала слишком тихой.
— Нет, — сказала я. — Я не скажу.
Я услышала, как она выдохнула. Как будто ей вернули воздух.
— Спасибо, — сказала она быстро. — Спасибо. Ты не представляешь…
— Но, — перебила я.
Она замолчала.
— Но я больше не хочу с тобой общаться, — сказала я. — Мне это… не подходит.
— Что? — Лена сказала это так, будто я сообщила, что небо стало зелёным. — Настя, ты… ты что, серьёзно? Из-за чего?
Я посмотрела на свою кухню. На кружку с недопитым чаем. На табуретку, которая всё ещё шаталась. На детскую тарелку в сушилке, с рисунком динозавра. У меня не было сил на пафос. Мне нужно было говорить просто.
— Из-за того, что ты живёшь двойной жизнью и хочешь втянуть меня, — сказала я. — Из-за того, что для тебя нормально — купить человека. Из-за того, что ты называешь это “поддержкой”.
— Я тебя не втягиваю! — Лена почти кричала. — Я просто попросила! Один раз! Ты что, святая?
— Нет, — сказала я. — Я не святая. Я просто не хочу быть соучастницей.
— Но ты же не скажешь! — она снова перешла на торг. — Тогда какая разница? Мы забудем, и всё.
— Я не забуду, — сказала я.
Она молчала. Потом произнесла с холодом:
— Значит, ты меня осуждаешь.
Я посмотрела на салфетку с кровью в мусорном ведре. На маленький след, который уже почти исчез. И подумала, как быстро исчезают следы от мелких ран, если не ковырять. А если ковырять — остаётся шрам.
— Я не осуждаю, — сказала я. — Я выбираю, с кем мне быть рядом. И рядом с тобой я больше не хочу.
— Ты всегда была завистливая, — сказала Лена. — Всегда. Ты просто рада, что у меня проблемы.
Я усмехнулась. Не зло. Устало.
— Лена, — сказала я, — у меня нет радости. У меня есть усталость.
— Ты не имеешь права так со мной, — сказала она.
— Имею, — ответила я. — Потому что это моя жизнь.
Пауза.
— Тогда скажи хотя бы что мне говорить Игорю, — сказала она уже тише. — Он сейчас… он уже звонит. Он… он поедет к тебе.
Я закрыла глаза на секунду. Представила Игоря у моей двери: ровный голос, холодные вопросы, взгляд, который ищет враньё. Мне стало неприятно, но я не испугалась. Я просто поняла, что сейчас придётся быть взрослой.
— Скажи ему, что ты у меня, — сказала я. — И что ты сейчас едешь домой.
— Я не могу, — прошептала Лена.
— Можешь, — сказала я. — Ты же умеешь быть правильной. Вот и будь. Хоть раз.
— Настя… — она замялась. — Я… я переведу тебе деньги всё равно. Ты же…
— Нет, — сказала я. — Не надо.
Я закончила разговор. Просто нажала красную кнопку. Не красиво. Не драматично. Просто так.
Через десять минут раздался звонок в дверь.
Я подошла, посмотрела в глазок. Игорь. В куртке, без шапки. Волосы мокрые. Глаза злые. Он стоял слишком близко к двери, как будто мог протолкнуть своё право знать сквозь замок.
Я открыла. Цепочку не снимала.
— Настя, — сказал он, не здороваясь. — Лена у тебя?
Я посмотрела на его лицо. На то, как у него дрожит нижнее веко. На то, как он дышит. Он не был монстром. Он был человеком, которого сейчас обманули. И он это чувствовал кожей.
— Да, — сказала я спокойно. — Она была у меня. Час назад уехала домой.
Я сказала это ровно. Без украшений. Как будто это правда.
Игорь смотрел на меня и пытался понять, врёшь ли ты. Он был менеджер. Он привык искать подвох.
— Точно? — спросил он.
— Точно, — сказала я.
Он кивнул, но не ушёл сразу.
— А что у неё с голосом? — спросил он вдруг. — Она… она какая-то странная.
Я пожала плечами.
— Устала, — сказала я.
Это было единственное слово, которое не было ложью полностью. Лена действительно устала. Просто устала не от того, что Игорь плохой, а от того, что жить двойной жизнью тяжело.
Игорь стоял ещё секунду, потом развернулся и пошёл к лифту. На ходу он набирал ей. Я слышала, как у него в телефоне гудит.
Я закрыла дверь. Прислонилась к ней лбом. Дышать стало тяжело, но не потому что “сердце”. Потому что тело наконец-то догнало: ты только что сделала выбор, который будет иметь последствия.
Я пошла на кухню. Включила чайник. Села на табуретку. Она качнулась, и я автоматически поставила ногу так, чтобы удержать. Потом вдруг встала, взяла отвёртку из ящика и подкрутила винт. Два оборота. Табуретка перестала шататься.
Я сидела и смотрела на ровный стол. На кружку. На чайник, который закипал. На спокойную воду в раковине.
Телефон завибрировал. Сообщение от Лены: «Ты предала меня».
Я прочитала. Поставила телефон экраном вниз.
Через минуту ещё одно: «Я тебе этого не прощу».
Я не ответила.
Потому что если начать отвечать, ты снова окажешься в её системе координат: где она — правильная, а ты — виноватая. Где она может купить молчание и назвать это заботой. Где можно разрушать и говорить, что “не хотела”.
Я допила чай. Он был уже холодный. Я помыла кружку и поставила её в шкаф. Движения были спокойные, как будто ничего не случилось. Хотя случилось.
На следующий день Лена пыталась звонить. Пять раз. Потом десять. Я не брала.
Через неделю она приехала. Стояла у подъезда, в дорогом пальто, с тем лицом, которое она делала в банке или в поликлинике, когда “все должны соблюдать порядок”.
— Настя, — сказала она, когда я вышла. — Ты что, совсем? Ты из-за одной просьбы… ты разрушаешь отношения?
Я держала пакет с продуктами. Пакет резал пальцы. Я переставила его в другую руку.
— Это не одна просьба, — сказала я. — Это твой способ жить. Ты считаешь, что можно попросить, можно купить, можно прикрыться “семьёй”. А потом — забыть. Я так не могу.
— Ты просто боишься, — сказала Лена. — Боишься ответственности. Легче отрезать.
— Нет, — сказала я. — Я наоборот беру ответственность. За себя.
Она смотрела на меня и не понимала. Потому что в её мире “за себя” — это эгоизм. А “за семью” — это делать, как она сказала.
— Ты пожалеешь, — сказала она наконец. — Когда тебе понадобится сестра.
Я кивнула.
— Возможно, — сказала я. — Но я лучше пожалею одна, чем буду жить с твоими деньгами за молчание.
Она дернулась, как от пощёчины. Потом резко развернулась и пошла к машине. Каблуки стучали по асфальту. Она хлопнула дверью так, что вздрогнула сигнализация у соседской “Лады”.
Я поднялась домой. Поставила продукты на стол. Достала молоко. Оно было тёплое, я забыла взять пакет в холодильник сразу. Я поставила молоко в холодильник и закрыла дверцу. Щёлкнуло.
Я подумала: странно, но мне не хочется бежать за ней. Не хочется оправдываться. Не хочется доказывать, что я хорошая сестра. Я впервые не захотела быть хорошей. Я захотела быть честной.
И это оказалось важнее, чем любое родство.