— Ты только не заводись, ладно? — Саша сказал это шёпотом ещё в лифте, когда мы поднимались на седьмой этаж в ресторан «Витязь». Лифт дёрнулся на пятом, как обычно, и Саша автоматически посмотрел на табло, будто мог взглядом заставить его ехать ровнее.
Я поправила рукав платья. Ткань цеплялась за кожу на локте. Платье было простое, тёмное, без блёсток и «нарядности». Я специально выбрала такое. В нём удобно сидеть, в нём не надо держать плечи, как на фотографии. И ещё в нём я была похожа на себя, а не на кого-то, кого я должна изображать.
— Я не завожусь, — сказала я.
— Ну ты понимаешь, — продолжил Саша, — сегодня мамин юбилей. Там все. Тётя Нина, дядя Коля, этот… Лёша из администрации, помнишь? Пожалуйста, просто… будь спокойной. Сделаем вид, что всё хорошо.
Слово «сделаем вид» он произнёс так привычно, как «передай соль». Мы столько лет делали вид, что у меня это уже вошло в мышцы. Сидеть ровно. Улыбаться. Не отвечать. Проглатывать. Потом дома мыть посуду, как будто это и есть выход эмоции.
Двери лифта открылись. В коридоре пахло салатом «Цезарь» и духами. В «Витязе» всегда пахло одинаково: смесью еды и чужих праздников.
Внутри уже гремела музыка. Кто-то смеялся слишком громко, как в начале вечера, когда ещё никто не устал.
Светлана Петровна стояла у входа в зал, в ярком платье цвета шампанского и с причёской, которая держится на лаке и характере. Она увидела нас, и улыбка у неё стала шире, но не теплее. Просто шире.
— А вот и наши! — сказала она так, чтобы услышали все. — Сашенька, сынок. И… — она сделала паузу, как всегда, когда произносила моё имя. — Марина.
Я протянула ей руку. Она пожала двумя пальцами, будто я мокрая салфетка.
— Добрый вечер, Светлана Петровна, — сказала я.
— Добрый, добрый, — ответила она и тут же наклонилась к Саше. — Ты похудел. Ты вообще ешь? Или дома опять… диета.
Она бросила взгляд на меня. Как всегда. Будто диета у нас не в тарелке, а в характере.
Мы прошли к столу. Столы были составлены буквой «П», в центре — место для ведущего и микрофона. В нашем городе такие юбилеи — почти как свадьбы. Платья, шарики, фотограф с софтбоксом, конкурсы. И обязательно кто-то «из администрации», чтобы добавить веса.
Я села рядом с Сашей. Мне достался край стола — рядом с колонной. На край всегда сажают тех, кто не важный. Так было и на прошлых праздниках. Так было и в семье: я — на краю. Чтобы, если что, можно было не заметить.
Светлана Петровна ходила между гостями, принимала подарки, делала лицо «ой, ну зачем», хотя очень даже зачем. Она умела принимать внимание как должное. И умела откусывать от людей маленькие куски, так, чтобы они не понимали, что их уже съели.
— Марин, ты салат ешь? — спросила тётя Нина, двоюродная сестра свекрови. — Или ты у нас… как это… правильная?
— Ем, — сказала я.
— Молодец, — сказала тётя Нина. — А то Света говорит, ты у нас такая… тихая. Саша, ты с ней не скучаешь?
Саша рассмеялся. Слишком громко.
— Нина, ну что ты, — сказал он. — Марина у меня… спокойная.
Слово «спокойная» он произнёс как комплимент. А я услышала в нём другое: удобная.
Ведущий начал программу. Шутки про возраст, про «пятьдесят пять — ягодка опять», про то, что «все мы молоды душой». Люди хлопали, пили, снимали сторис. Светлана Петровна сияла. Она любила, когда на неё смотрят.
Я сидела и смотрела на тарелку перед собой. Вилка была чуть липкая — плохо вымыли. Я протёрла её салфеткой. Салфетка тут же стала серой. Мелочь. Но от мелочей у меня всегда начиналось: если вилка липкая, значит, и остальное в этом месте тоже не очень.
Светлана Петровна подошла к нашему столу.
— Марина, — сказала она сладко, — ты что такая серьёзная? Улыбайся. Праздник же.
— Улыбаюсь, — сказала я и сделала то, что у меня было отработано: подняла уголки губ. На секунду. Как галочку.
— Вот, — она кивнула, довольная. — А то сидишь как… — она чуть наклонилась и сказала шёпотом, но так, чтобы я слышала. — Серая мышка.
Саша сделал вид, что не услышал. Он смотрел в телефон. У него всегда находился телефон, когда маме надо было кого-то уколоть.
Я положила вилку. Не резко. Спокойно. Я почувствовала, как у меня ладони потеют. Платье стало липнуть к спине. В зале было жарко.
«Серая мышка». Это было не первое. Это было просто слово, которое сегодня попало прямо в нерв.
Пять лет. Пять лет маленьких фраз. «Ты что, не умеешь нормально накрывать?» «У тебя всё какое-то пресное». «Саша мог бы найти женщину поярче». «Ты слишком… никакая». И всегда так, чтобы можно было потом сказать: «Ой, я пошутила».
Саша всегда говорил: «Не обращай внимания. Она такая. Она меня тоже так воспитывала». Как будто воспитание — это всегда унижение.
Я знала, что сегодня будет тост. Ведущий в какой-то момент всегда даёт слово «самым близким». И свекровь заранее сказала Саше:
— Пусть Марина тоже скажет что-нибудь. Ну, для приличия. Посмотрим, как она умеет.
«Посмотрим». Они любили смотреть, как я мямлю, краснею, благодарю за «счастье быть в вашей семье». Я однажды так и сказала. Потом неделю не могла смотреть на себя в зеркало.
Ведущий дошёл до этого момента.
— А теперь, — сказал он, — слово семье! Самым близким! Светлана Петровна, вы у нас женщина с характером, но и с большой душой. Давайте послушаем тост от сына… и от невестки! Марина, выходите!
Саша резко посмотрел на меня. Глаза у него стали круглыми.
— Марин… — прошептал он. — Только нормально, ладно? Никаких… ну ты поняла.
Я кивнула. Внутри у меня было тихо. Это тоже странно: когда ты долго терпишь, в какой-то момент перестаёшь кипеть. Ты просто выключаешься. И начинаешь действовать.
Я встала. Табурет чуть скрипнул. Я поправила платье на бёдрах. У меня в сумке лежал телефон. Я специально положила его так, чтобы достать быстро.
Я шла к микрофону через зал, и мне казалось, что люди смотрят не на меня, а сквозь меня. Как всегда. Но сегодня мне было всё равно. Я не пришла понравиться.
Светлана Петровна сидела во главе стола, в короне из шариков, которую ей надели «для прикола». Она улыбалась, готовая принимать тост.
— Марина, — ведущий протянул мне микрофон, — скажите что-нибудь красивое!
Я взяла микрофон. Он был тёплый от чужих рук. Я поднесла его к губам. И сказала:
— Я скажу. Только сначала кое-что включу.
В зале стало тише. Люди любят, когда «кофе-брейк» в программе превращается в интригу.
Я достала телефон. Палец чуть дрожал, но я попала куда надо. Это было не случайно. Я тренировалась дома, когда Саша спал. Включала, слушала, выключала. Чтобы не ошибиться. Чтобы не испортить момент.
Саша сидел за столом и смотрел на меня так, будто я сейчас прыгну с моста. Он даже не моргал.
Я поднесла телефон к микрофону и нажала «плей».
Сначала послышался шум — как будто запись в кармане. Потом голос Светланы Петровны. Её голос я знала наизусть. Он мог быть медовым, мог быть железным. На записи он был… будничным. Вот это было самое страшное. Она говорила о моей жизни так же, как о том, какой майонез купить.
— Да я её сживу, — говорила Светлана Петровна. — Не переживай. Она думает, что она там сидит тихо и всё. А я таких знаю. Сначала тихие, потом хватаются. Нет. Я Сашу не отдам. Надо её так… аккуратно. Чтоб сама ушла. Скажем, что плохо хозяйничает, что ребёнка не так воспитывает… ну, знаешь. И Саша сам поймёт. Я ему уже говорю: “Сынок, ты достоин лучшего”. Он слушает. Он у меня мальчик хороший.
Пауза. Потом снова:
— А если она начнёт права качать, я ей скажу: “Ты кто вообще?” Она без стержня. Серая мышка. Таких только пугни — и всё.
Запись закончилась на моём дыхании. Я выключила.
В зале стояла тишина такая, что я услышала, как где-то у двери звякнула ложка о стакан. Кто-то переставил посуду и тут же замер, как будто за это сейчас накажут.
Светлана Петровна сидела с открытым ртом. Шариковая корона чуть съехала набок. У неё на лице было не стыдно. У неё на лице было «как ты посмела».
— Это что? — выдавила она наконец. Голос сорвался. Она попыталась улыбнуться, но улыбка не получилась. — Это… монтаж? Это… шутка?
Кто-то за столом нервно засмеялся. Не потому что смешно. Потому что люди не умеют стоять в тишине.
— Марина, — Саша вскочил. Стул упал. Он поднял его и снова поставил, как будто это важнее. Руки у него дрожали. — Ты… ты с ума сошла? Ты зачем это… при всех?
Я посмотрела на него. На его лицо, на его панический страх. Он боялся не того, что мама хотела меня «сжить». Он боялся позора. Боялся, что люди увидели их семейную кухню без занавесок.
— Я затем, — сказала я в микрофон, — что это не первый год. Это ритуал. Ей нравится делать вид, что я никто. И вам всем — тоже удобно. Потому что “серая мышка” не мешает.
Я повернулась к залу. Люди смотрели на меня. Некоторые — с сочувствием. Некоторые — с интересом, как на драку. Некоторые — с раздражением, потому что чужие проблемы портят праздник.
— Я не прошу, чтобы вы меня жалели, — сказала я. — Мне это не надо. Я просто хочу, чтобы было названо вслух то, что у нас обычно называется “она такая, не обращай внимания”.
Светлана Петровна резко встала.
— Ты дрянь, — сказала она, уже не пытаясь играть. — Ты специально! Ты… ты подслушивала! Это… это грязно!
— Грязно — это план “сжить человека со свету”, — сказала я. — А запись — это просто доказательство.
Саша шагнул ко мне.
— Марина, выключи это всё, — прошипел он, пытаясь отнять микрофон. — Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? Ты позоришь маму. Ты позоришь меня.
Я отступила на шаг, не давая ему вырвать микрофон. И впервые за долгое время почувствовала, что мне не страшно его злости.
— Я не позорю, — сказала я. — Я показываю. Позор — это то, что она сказала. И то, что ты делал вид, что ничего.
— Я не делал вид! — Саша повысил голос. — Я… я просто не хотел конфликта!
— Конфликт был, — сказала я. — Просто ты его не видел, потому что он был со мной. Мне одной.
Светлана Петровна уже махала руками к гостям.
— Не слушайте её, — говорила она громко. — Она психическая! Она всегда была странная! Я её в семью приняла, а она… она…
Тётя Нина сидела и смотрела на свекровь так, как смотрят на человека, который внезапно показал своё настоящее лицо. Дядя Коля уткнулся в телефон. Лёша из администрации, тот самый, который важный, делал вид, что его тут нет.
Ведущий стоял с белым лицом и не знал, что говорить. Это было не по сценарию. Праздник не любит правду.
Я опустила микрофон на стол. Стук был громкий. Я взяла сумку. Телефон — обратно. Движения у меня были спокойные. Как будто я просто ухожу раньше, потому что завтра на работу.
Саша схватил меня за руку.
— Марина, — сказал он уже тихо, почти жалобно. — Ты что творишь? Мы же могли дома… обсудить…
Я посмотрела на его пальцы на моём запястье. Он держал так, как держат вещь, которая может уйти. Не человека.
— Дома ты бы сказал “не обращай внимания”, — сказала я. — Как всегда.
Он отпустил. Не потому что понял. Потому что вокруг были люди и его руки стали чужими.
Я пошла к выходу. Спиной я чувствовала взгляды. Кто-то шептался. Кто-то уже печатал в чат: «Ты слышала? У Светки невестка такое устроила…»
Мне было всё равно. В какой-то момент тебе становится всё равно. Не от равнодушия. От того, что ты больше не хочешь жить в чужом сценарии.
В коридоре у гардероба я надела пальто. Пуговица никак не попадала в петлю. Я пыталась, пальцы скользили. Я остановилась, вдохнула, потом спокойно застегнула. С первого раза — нет. Со второго — да. И это было смешно: я столько лет не могла попасть в правильную “петлю” в этой семье, а тут пуговица всё-таки застегнулась.
Саша выбежал следом.
— Марина, стой! — сказал он. — Ты куда? Мы же… ну… это же моя мама.
Я посмотрела на него. Он стоял в дверях ресторана, за спиной у него слышалась музыка, которая снова включилась, потому что ведущий пытался вернуть праздник обратно в русло. Люди любят, когда всё снова «нормально». Даже если ненормально.
— Я домой не к тебе, — сказала я. — Я просто домой. К себе. Завтра я соберу вещи.
— Ты серьёзно? — он растерялся. — Из-за этого?
Я чуть наклонила голову.
— Не из-за этого, — сказала я. — Из-за пяти лет. Просто сегодня это стало слышно всем. И тебе тоже. Хоть раз.
Он открыл рот, хотел сказать что-то про “давай не сейчас”, но я уже отвернулась.
На улице было холодно. Воздух резал нос. Я пошла к машине. Машина стояла во дворе ресторана, вся в инею. Я села, завела. Печка загудела.
Я смотрела на свои руки на руле. Они были обычные. Рабочие. Не нежные. Но мои.
Телефон завибрировал. Сообщение от Светланы Петровны: «Ты пожалеешь».
Я не ответила. Я поставила телефон экраном вниз и поехала.
Город был тихий. Праздник у кого-то продолжался, но в окнах уже гас свет. Я ехала и чувствовала странное — не победу, не злорадство. Облегчение. Как будто я наконец-то сняла тесную кофту, в которой годами делала вид, что мне удобно.
Дома я открыла дверь своим ключом. В прихожей стояли Сашины ботинки. Мои — рядом. Всё как обычно. Только внутри было иначе.
Я сняла пальто, повесила. Поставила чайник. Звук был ровный. Тёплый. Домашний. Без микрофона, без музыки, без чужих глаз.
Я достала из шкафа чемодан. Поставила его на пол. Он был пыльный. Я провела по нему рукой, пыль осталась на пальцах. Я вытерла пальцы о салфетку и подумала: вот так же я вытирала слова Светланы Петровны годами. Стирала себя.
Сегодня я перестала.
Чайник закипел. Я сделала чай. Села на кухне. Тишина была настоящая.
И впервые за долгое время мне не хотелось доказать, что я не мышка. Не хотелось стать ярче, громче, удобнее.
Мне хотелось просто жить. Без их голоса в голове.