Автор Вероника Толпекина
Настоящая жизнь происходила по ту сторону забора. За высоким, покрашенным в зелёную краску забором порта, откуда доносился басовитый гудок теплохода «Севрыба». Этот звук был для нас тем же, чем для деревенских — крик петуха. Он означал: они вернулись.
«Они» — это не люди. Это были существа из параллельного мира, носители чуда. Они ходили по палубам, покрытым солью, и дышали воздухом, в котором смешивались запахи ржавого железа, мазута и чего-то невообразимо далёкого — то ли тропических фруктов, то ли другой пыли. Они привозили нам кусочки той, другой планеты, и мы, местные, выстраивались в сложную, невидимую пирамиду, чтобы эти кусочки заполучить.
Вершиной пирамиды была, конечно, Светлана Петровна, жена старшего механика со «Севрыбы». Через неё шли джинсы.
Джинсы были не штанами. Это был пропуск. Материя, способная изменить суть человека. Отечественные «джинсы» из ткани похожей на брезент, продававшиеся в «Военторге», только подчёркивали магию настоящих. Настоящие были тяжёлыми, плотными, цвета индиго, который с годами выцветал таинственными разводами. На них были стрелки — идеальные, как чертёж. И задние карманы с заклёпками и таинственной, стёртой надписью внутри маленькой красной бирки. Их называли «варенками» — потому что их специально вываривали в хлорке, чтобы добиться этого благородного, «поношенного» вида.
Чтобы получить пару, нужно было «выйти на Светлану Петровну». Моя мама делала это раз в два года, перед моим днём рождения. Ритуал длился неделю. Сначала — визит «просто так», с коробкой конфет «Мишка на Севере». Потом — помощь по хозяйству (Светлана Петровна вечно ремонтировала свою хрущёвку). Потом — осторожный намёк. И вот, наконец, вечером, при свете лампы под абажуром из бисерных нитей, из серванта извлекался свёрток в плотной, шуршащей бумаге.
— На, примерь, — Светлана Петровна говорила это небрежно, но её глаза внимательно следили за каждым движением.
Джинсы были всегда на размер больше. «На вырост», — говорила Светлана Петровна. И мама благодарно кивала. Я стояла посреди комнаты в этих штанах, подвёрнутых в несколько раз, и чувствовала себя не королевой, а уродцем. Но это было неважно. Важно было то, что они настоящие. Их запах — резкий, химический, запах чужого завода — был слаще любых духов.
Следующий уровень пирамиды — барахолка у речного вокзала. Туда нельзя было ходить с родителями. Туда ходили сами, в возрасте от четырнадцати лет, с деньгами, отложенными от завтраков. Там, на расстеленных на асфальте клетчатых пледах, лежало чудо второго сорта: футболки с кривыми надписями, дешёвые помады, духи «Charlie» в подозрительных флаконах и косметика.
Мой первый артефакт оттуда — палетка теней «Made in Taiwan». Она была упакована в прозрачный пластик, сквозь который сияли четыре квадратика: ядовито-голубой, лиловый, серебряный и зелёный, как болотная тина. Я купила её, отдав деньги за месячные школьные завтраки. Дома, запершись в ванной, я попробовала зелёный. Пигмент был плохим, тень ложилась неровно, осыпалась мелкой пылью на щёки. Но когда я посмотрела в зеркало, я увидела не себя. Я увидела девушку с обложки журнала, которую кто-то мельком показал мне в кафе. Чужую. Красивую. Я стёрла тень ватой, спрятала коробку под матрац и три дня ходила с чувством, что совершила преступление. Прекрасное преступление.
Вершиной всего, мечтой, которую даже не все родители могли позволить, был видеомагнитофон. Он появлялся в домах как алтарь. Его устанавливали на почётное место, начищали до блеска, накрывали кружевной салфеткой от пыли. И к его владельцам начинали «ходить». Как к родственникам на праздник.
Мы ходили к Сашке Барсову, потому что его отец был коком на «Севрыбе». Раз в месяц, по субботам, мы собирались в их гостиной. Отец Сашки, суровый, молчаливый мужчина с якорями на предплечьях, включал аппарат. Он делал это с важностью жреца. Жужжал лентопротяжный механизм, и на экране телевизора «Рубин» возникало чудо: не советская картина с правильными героями, а что-то иное. Чаще всего — ужасы. «Зловещие мертвецы», где деревья насиловали женщин. Мы, шестеро подростков, сидели на скрипучем диване, не дыша. Мы боялись не монстров. Мы боялись самого факта, что такое можно смотреть. Что где-то это сняли, разрешили, и теперь это вот здесь, в комнате с бабушкиными кружевами на тумбочке. После таких сеансов мир казался хрупким, как стекло. И бесконечно большим.
И был ещё один артефакт, самый странный. Ликёр «Амаретто» в квадратной бутылке с золотой этикеткой. Его привозили, кажется, все. И его было принято пить не как ликёр — понемногу, после кофе — а как водку. Рюмками, залпом, наравне со «Столичной». Его ставили на стол во время больших праздников — свадеб, дней рождения. Я помню его вкус — приторно-сладкий, с горьким миндальным послевкусием, которое обжигало горло. Взрослые пили его с серьёзными лицами, как лекарство. И мы, подростки, тайком отхлёбывали из оставленных рюмок, морщась, но чувствуя себя причастными к какому-то взрослому, важному ритуалу. Это был вкус не удовольствия, а статуса. Горьковатый, обманчивый вкус той самой «заграницы», которая, как оказалось, могла быть и невкусной.
Сейчас всё это можно купить в любом магазине за углом. Джинсы любого фасона, любые тени, любой ликёр. Видеомагнитофоны давно стали музейными экспонатами.
Но иногда, в самом деле, я открываю шкаф, и оттуда доносится едва уловимый запах — не моря, нет. Запах химии, дешёвого пластика и пыли с чужого асфальта. Запах той, другой жизни, которая была так страстно желанна, что ради неё стоило месяцами есть сухие булки, сидеть в неудобных штанах и пить противную сладкую отраву. Потому что это был не запах вещей. Это был запах горизонта. Того самого, что прятался за высоким зелёным забором порта, за которым гудел теплоход «Севрыба», возвращаясь домой из ниоткуда.