— Я сейчас скажу, только ты не начинай, — Вадим стоял в прихожей и ковырялся с молнией на куртке. Молния заедала, он дёргал, и ткань собиралась гармошкой. Он всегда дёргал. И молнии, и слова.
Я сидела на табуретке, завязывала шнурки на кроссовках сына. Саша уже вырос из них, но упирался: «мам, они нормальные». Шнурок был тонкий, скользкий, узел расползался. Я наклонялась ниже, затягивала сильнее. Палец у меня зацепился за пластиковый наконечник, он треснул. Я машинально поискала второй наконечник в травмированном шнурке, как будто если я его найду, всё снова станет на место.
— Говори, — сказала я.
Он откашлялся. Снял ключи с крючка, положил обратно. Снял снова. Это был его способ не смотреть в глаза.
— Я ухожу, — сказал он.
— Куда? — спросила я, хотя понимала, что вопрос звучит глупо.
— Из дома, — ответил он. И добавил быстро: — Не навсегда… ну то есть… я не знаю. Короче.
Я выпрямилась. Саша стоял рядом, жевал сухарик. Я посмотрела на него, потом на Вадима.
— Саша, — сказала я, — иди в комнату, пожалуйста. Поставь чайник, как я тебя учила.
— Я не умею, — Саша сразу напрягся.
— Умеешь, — сказала я. — Там кнопка одна. Иди.
Он пошёл. Не потому что понял, а потому что по моему голосу было ясно: сейчас не время спорить.
Дверь в комнату закрылась. В квартире стало слышно, как капает кран на кухне. Кап-кап. Я просила Вадима вызвать сантехника месяц назад. Он всё говорил: «да сам сделаю». Капало всё это время. Как маленькое напоминание, что «сам» у него обычно заканчивается «потом».
— Уходишь, — повторила я. — И зачем ты пришёл это сказать? Можно было смс.
Вадим вздрогнул. Он ожидал, наверное, другого. Сцены. Плача. Чтобы можно было сказать: «Ну вот, опять ты». Он любил, когда я давала ему повод чувствовать себя правым.
— Ты не так поняла, — сказал он. — Я нормально пришёл. По-человечески. Мы же не звери.
Я посмотрела на его лицо. Он выглядел уставшим, но не виноватым. Скорее раздражённым. Как человек, который пришёл объяснить очевидное.
— Ты уходишь к кому-то, — сказала я.
Он помолчал. Потом кивнул.
— Да.
— Кто? — спросила я.
— Неважно, — сказал он и тут же добавил: — Ну то есть… она молодая.
Это слово он сказал как оправдание и как удар одновременно. «Молодая» — как будто это автоматически означает «лучше». Как будто возраст — это качество товара.
— Сколько? — спросила я.
— Двадцать, — сказал он, и у него на секунду дрогнул угол губ, будто он сам понимает, что это звучит нелепо. Потом он собрался: — И что? Не делай из этого трагедию. Я не первый, не последний.
Я услышала, как в комнате Саша щёлкнул выключателем. Потом снова. Не знал, куда нажимать. Я хотела пойти помочь, но осталась. Я вдруг поняла, что если сейчас уйду, Вадим сделает вид, что разговор закончен. Он уйдёт легко. А мне надо было, чтобы он услышал хотя бы одно.
— И ты решил, что это нормально? — спросила я.
— А что ненормального? — Вадим развёл руками. — Ты же сама… ты стала какая-то… — он поискал слово и нашёл самое простое. — Старая и скучная.
Он сказал это буднично, как «хлеб закончился». Без злобы, даже без эмоции. Просто как факт. И это было хуже всего.
Я посмотрела на свои руки. На ногтях — сколы от вчерашней уборки. На пальце — след от кольца, которое я иногда снимала на ночь, потому что отекали руки. Кольцо было тонкое, давно не блестело. Я не полировала его. Мне было некогда полировать символы.
— Старая, — повторила я. — Мне тридцать восемь.
— Ну вот, — сказал Вадим. — Я о чём. А ей двадцать. Она… она живая. Она хочет. Она смеётся. А ты… — он махнул рукой на нашу прихожую, на детские ботинки, на пакет с мусором, который я собиралась вынести утром. — У тебя всё про быт. Про детей. Про счета. Про “не забудь”. Мне это уже… ну. Я не хочу так.
Он говорил «я не хочу так» так, будто это я специально устроила ему скуку. Будто я выдала ему билет в очередь в поликлинику и заставила стоять.
— Понятно, — сказала я.
Он ожидал, что я начну. Что я скажу: «А как же семья?», «А как же сын?» Я не сказала. Потому что я увидела, что ему всё равно. Он уже всё решил. Он пришёл не обсуждать. Он пришёл поставить в известность, как управляющая компания.
— И что дальше? — спросила я.
— Я поживу пока у неё, — сказал он. — А там посмотрим. Я буду помогать Саше, конечно. Мы всё решим нормально. Ты же адекватная.
«Ты же адекватная» — это было его любимое. Он всегда говорил это, когда хотел, чтобы я проглотила. Адекватная — значит удобная. Адекватная — значит не мешай.
— Хорошо, — сказала я.
Он моргнул.
— Вот так просто? — спросил он.
— А ты что хотел? — я подняла на него глаза. — Чтобы я держала тебя за куртку? Чтобы я умоляла? Ты же сказал: старая и скучная. Уходи к своей живой.
Вадим нахмурился.
— Ты сарказм включила, — сказал он. — Вот. Вот это и есть. Ты вечно с этим своим… холодом.
Я услышала, как чайник на кухне наконец-то начал шипеть. Саша, видимо, справился. Я выдохнула. Странно, но именно этот звук меня удержал от чего-то лишнего. Чайник. Обычный. Нормальный. Он будет шипеть и завтра. И послезавтра. А Вадим пусть идёт.
— Саша! — крикнула я. — Молодец. Выключай, я сейчас приду.
— Я не выключу, — крикнул он. — Там горячо!
— Я сейчас, — сказала я и повернулась к Вадиму. — Ты заберёшь вещи?
— Я потом, — сказал он. — Не сегодня.
— Сегодня, — сказала я.
Он удивился.
— Почему?
— Потому что иначе ты будешь приходить “потом” и оставлять тут хвост, — сказала я. — Забирай сейчас. Сразу. И ключи оставь.
— Марин, — он начал раздражаться. — Ты что, как чужая?
— Я? — я усмехнулась. — Это ты уходишь к двадцатилетней и называешь меня старой. Кто тут чужой?
Он стоял, дышал, как будто хотел сказать что-то грубее, но сдержался. Видимо, всё же боялся потерять образ «по-человечески».
— Ладно, — сказал он. — Соберу сумку.
Я пошла на кухню. Саша стоял возле чайника и держал крышку полотенцем, как я его учила.
— Я сделал, — сказал он гордо.
— Молодец, — сказала я и обняла его. Он пах сухариком и шампунем. Детский запах всегда возвращает в реальность быстрее любого психолога.
— Мам, а почему папа кричит? — спросил он.
— Папа не кричит, — сказала я. — Папа… собирается уйти. Но это не из-за тебя. Понял?
Саша нахмурился.
— Он к бабушке? — спросил он.
Я посмотрела в окно. Во дворе кто-то чистил машину от снега. Снег был мокрый, липкий. Как будто сам воздух устал.
— Он поживёт отдельно, — сказала я. — А мы будем жить здесь. Всё.
Саша кивнул, но я видела: он не понял. Он просто принял, потому что у детей так устроено: взрослый сказал — значит, так.
Вадим собирал вещи быстро. Он взял две футболки, зарядку, парфюм, который я ему дарила на прошлый Новый год. Он прошёл мимо нас и даже не остановился у кухни.
— Саша, — сказал он на пороге, — я тебе позвоню. Окей?
— Окей, — Саша ответил автоматически.
Вадим посмотрел на меня.
— Ну… — сказал он, будто хотел услышать что-то напоследок.
Я не дала ему. Я просто протянула руку.
— Ключи, — сказала я.
Он положил ключи на ладонь. Холодные. Тяжёлые. И ушёл.
Я закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. И не заплакала. Не потому что я сильная. Потому что слёзы не пришли. Внутри было пусто и шумно одновременно, как в магазине перед закрытием.
Саша стоял рядом и смотрел на дверь.
— Мам, — сказал он. — А мы что, теперь одни?
Я взяла его за руку.
— Мы вдвоём, — сказала я. — Это не “одни”.
Первые две недели я жила как по расписанию, которое кто-то распечатал и приклеил мне на лоб. Подъём. Завтрак. Школа. Работа. Магазин. Уроки. Сон. Я делала всё правильно. Я даже ставила галочки в голове. И это помогало. Потому что пока ты ставишь галочки, ты не задаёшь вопросы.
Вадим звонил. Раз в несколько дней. Говорил про Сашу. Спросил один раз: «Ты нормально?» Я ответила: «Нормально». Это было единственное слово, которое не требовало продолжения.
Он приходил за Сашей на выходные. Иногда забирал, иногда отменял. «У нас планы». У него появились «у нас».
Однажды он приехал с ней. Я увидела её случайно. Они стояли у подъезда, ждали лифт. Девочка в короткой куртке, с длинными ресницами, с телефоном, который она держала как продолжение руки. Вадим что-то говорил, она не слушала, листала экран. Я смотрела на них и не чувствовала ревности. Я чувствовала странное: как будто я смотрю на чужой спектакль, где мой бывший муж играет роль, которую сам себе придумал.
Дома Саша спросил:
— Мам, а почему папа теперь смеётся так громко?
Я не знала, что ответить. Я сказала:
— Потому что он хочет, чтобы ему было весело.
Саша кивнул и пошёл собирать лего. У него было своё понимание.
Через месяц я поймала себя на том, что перестала ждать. Перестала сидеть вечером и прислушиваться, не звонит ли телефон. Перестала думать, что он вернётся. Не потому что я была уверена. А потому что мне стало всё равно.
Я начала делать то, что всегда откладывала «на потом». Потом, которое у меня было занято чужими желаниями.
Первое — спортзал.
Я купила абонемент в маленький зал у дома. Не модный. Там пахло резиной и старым потом, и музыка была такая, будто её включали для ремонта, а не для людей. Но мне понравилось. Потому что там никто не играл роли. Там все были честные: тяжело — значит тяжело. Пот — значит пот.
Первый раз я пришла в старых легинсах и футболке, которая сидела неудачно. Я смотрела в зеркало и думала: «Ну вот, старая и скучная». И вдруг поймала себя на том, что эта фраза звучит не как приговор, а как чужое мнение. Чужое. Не моё.
Тренер — женщина лет сорока пяти, с короткой стрижкой и сильными руками — посмотрела на меня и сказала:
— Дышим. Не геройствуем. Нормально.
«Нормально» у неё звучало как поддержка. Не как «терпи». А как «ты справишься».
Я начала ходить три раза в неделю. Сначала было тяжело. Плечи болели так, что я не могла поднять руку, чтобы помыть окно. Ноги дрожали на лестнице. Но мне нравилась эта боль. Она была про моё тело, а не про чьи-то слова.
Параллельно я пошла учиться. Онлайн-курсы по дизайну. Я давно хотела, но всё боялась: «А вдруг не получится?», «А вдруг поздно?» Я включала уроки ночью, когда Саша спал. Пила чай, делала конспекты. Иногда засыпала прямо за ноутбуком. Просыпалась с отпечатком клавиатуры на щеке. Смешно. Но это была моя жизнь, не чужая.
Через полгода я изменилась не внешне даже. Внешне тоже: волосы я подстригла короче, потому что устала от хвостов и вечных резинок. Купила себе нормальные кроссовки. Перестала носить «что не жалко». Но главное — я стала ходить иначе. Я это заметила по отражению в витрине: спина ровнее, взгляд выше. Я перестала извиняться за своё существование.
Вадим этого не заметил сразу. Он был занят своей «живой».
Саша как-то пришёл от отца и сказал:
— Мам, папина… ну, тётя Катя сказала, что ты скучная.
Я посмотрела на него.
— И что ты ответил? — спросила я.
Саша пожал плечами.
— Я сказал, что ты не скучная. Ты просто всегда занята.
Я улыбнулась. Саша сказал правду, как он её видел. Я обняла его и сказала:
— Спасибо.
И пошла делать ужин. Не из чувства долга. Просто потому что мы хотели есть.
Прошёл год.
В один декабрьский вечер я возвращалась из зала. Снег был мокрый, на тротуаре каша, люди шли, втягивая головы в плечи. Я несла в пакете мандарины и маленькую коробку с подарком для Саши — не приставку и не телефон, просто набор для сборки модели самолёта, потому что он увлёкся.
У подъезда стоял Вадим.
С букетом.
Букет был нелепый. Большие розы, упакованные в блестящую плёнку. Он стоял, переминаясь, и делал вид, что ему не холодно.
— Марин, — сказал он, как только увидел меня. Голос у него был мягкий, как у человека, который пришёл просить, а не требовать. — Привет.
Я остановилась. Не потому что меня ударило. Просто потому что он перегородил дорогу к двери.
— Привет, — сказала я.
Он сделал шаг вперёд и протянул букет.
— Это тебе, — сказал он. — Я… я подумал. Мы же… ну. Может, поговорим? Я устал от всего этого. Я понял, что… — он сглотнул. — Что я ошибся.
Я посмотрела на розы. На плёнку. На то, как они слишком красные для нашего двора и слишком официальные для нашей жизни.
— Что случилось? — спросила я.
Он усмехнулся виновато.
— Да ты знаешь, — сказал он. — Капризы. Истерики. Ей всё не так. То ей скучно, то ей мало внимания, то ей надо на море, то ей надо машину… Я устал. А ты… ты всегда была… ну, нормальная.
Слово «нормальная» у него звучало как «удобная». Он всё ещё не понял.
— Марин, — он сделал голос ниже. — Я правда хочу вернуть. Я скучаю. Я понял, что семья — это ты. Саша. Наш дом.
Я держала пакет с мандаринами, и пальцы у меня начали уставать. Пакет резал руку. Я переставила его в другую руку. Это движение было важнее, чем его слова. Потому что мои руки сейчас занимались реальным.
— Вадим, — сказала я, — я домой.
— Подожди, — он схватил меня за локоть. Не сильно. Но привычно. Как раньше. Как будто имеет право. — Ты что, даже не поговоришь? Я с цветами, я пришёл… как мужчина.
Я посмотрела на его руку на моём локте. Потом подняла глаза.
— Не трогай, — сказала я спокойно.
Он убрал руку, но лицо у него стало обиженным.
— Ты стала какая-то… — он начал.
— Какая? — спросила я.
Он замялся.
— Другая, — сказал он. — Не знаю. Холодная.
Я хотела сказать много. Про то, как он назвал меня старой и скучной. Про то, как я одна таскала пакеты и делала уроки с Сашей. Про то, как он отменял выходные. Про то, как я сидела ночью над курсами, потому что мне нужно было вытаскивать себя из этой «никчёмности». Про то, как мне было страшно. Про то, как я не плакала не потому что сильная, а потому что некогда.
Но вместо этого я просто сказала:
— Я не холодная. Я занята.
И в этот момент в подъезд зашёл мужчина.
Высокий. В хорошем пальто. С сумкой, как у человека, который ездит не на показуху, а по делу. Он остановился рядом, кивнул мне.
— Марина, — сказал он спокойно. — Я на минуту опоздал. Лифт застрял.
Это был Илья. Мы познакомились на курсах. Он был не «роскошный» в киношном смысле. Просто ухоженный, спокойный, уверенный. Он не говорил громко. Он делал. Он помогал мне с проектами, а потом мы начали пить кофе после занятий. Он знал про Сашу. Он никогда не спрашивал «а ты точно разведена?». Он просто жил рядом и не усложнял.
Вадим посмотрел на Илью, потом на меня. В его глазах мелькнуло что-то детское: как будто у него забрали игрушку, а он думал, что она лежит на полке и ждёт.
— Это… кто? — спросил он, хотя вопрос был не про человека. Вопрос был про то, как это возможно.
— Пойдём, — сказала я Илье. — А то мандарины потекут.
И пошла к двери. Не потому что хотела эффектно уйти. Просто потому что мне правда надо было домой.
Вадим остался стоять с букетом. Он шагнул за мной.
— Марин! — сказал он. — Ты что, вот так? Ты даже… ты меня даже не узнаёшь, что ли?
Я остановилась на секунду. Повернулась. Посмотрела на него. На его лицо, которое раньше было моим домом. А теперь было просто лицом мужчины во дворе. Знакомым, но не близким. Как сосед, которого ты видел много раз, но не помнишь, как зовут.
— Узнаю, — сказала я. И это было правдой. Я узнавала. Просто не чувствовала.
— Тогда… — он сжал букет. — Тогда как ты можешь так спокойно?
Я посмотрела на его розы. Плёнка шуршала на ветру.
— Потому что ты год назад сказал, что я старая и скучная, — сказала я. — А я это время потратила на себя. Не на то, чтобы ждать, когда ты устанешь от своей двадцатилетней.
Он стоял, молчал. Слова у него кончились.
Илья открыл дверь подъезда и придержал её.
— Марина, — сказал он тихо, — идём.
Я кивнула. Прошла мимо Вадима к двери. Букет задел мой рукав, лепестки коснулись ткани. Я даже не остановилась.
Когда мы поднялись на этаж, Илья спросил:
— Это он?
— Да, — сказала я и сняла куртку. На крючке висела Сашина шапка. Я поправила её. Привычка наводить порядок в маленьком, когда в большом уже всё решено.
— Тебе неприятно? — спросил Илья.
Я подумала.
— Нет, — сказала я. — Странно. Но не неприятно.
Саша выбежал из комнаты.
— Мам! — крикнул он. — Ура, ты пришла. Я уроки сделал. Смотри!
Я наклонилась, поцеловала его в макушку. Он пах мандаринами ещё до того, как я их достала.
— Молодец, — сказала я. — Сейчас чай сделаем.
На кухне чайник зашипел. Я поставила мандарины на стол. И вдруг почувствовала, что у меня внутри нет той пустоты, которая была год назад у двери. Там теперь было место, занятое делами, телом, планами, людьми, которые не называют тебя скучной, когда им скучно самим.
Вадим, наверное, ещё стоял у подъезда. С букетом. С мыслью, что он пришёл «как мужчина». А ушёл, как мальчик, который опоздал на свой поезд.
Я не думала об этом долго. У меня закипал чай. У меня была жизнь. И она наконец-то не требовала, чтобы я кому-то доказывала, что я не старая.