— Ой, я к вам на недельку, — тётя Люся сказала это ещё в подъезде, когда я открыла дверь и увидела её чемодан. Чемодан был такой, как у людей, которые летают не «на недельку», а «пока не надоест». — Только не пугайся, я лёгкая. Я тебе не помешаю.
Она прошла мимо меня, даже не спросив, где разуться. Сняла сапоги и поставила их носками к стене, как на армейском смотре. Пальто повесила на мой крючок, тот самый, где висела куртка мужа, и куртка съехала на пол. Я подняла её, потому что так проще, чем говорить. В первый день проще молчать.
— Ты чего такая бледная? — тётя Люся уже заглянула на кухню, как проверяющий. — Ты вообще ешь? Или всё на детях экономишь?
— Здравствуй, тёть Люсь, — сказала я и потянулась обнять, но она отвернулась, будто я мешаю ей рассмотреть мою раковину.
— Я вот тебе пирожки привезла, — сказала она и поставила пакет на стол. Пирожки пахли жареным луком и чужим домом. — Правда, по дороге чуть помялись. У вас тут лифт такой… на честном слове. Ты бы в управляйку написала. А то всё терпите.
Я кивнула. «Терпите» у тёти Люси было универсальным словом. Им можно было объяснить всё: почему у меня кухня маленькая, почему ребёнок в сад не ходит в шапке, почему муж не чинит кран. Все терпят. И я терплю. Разница только в том, что я живу в этом «терпении», а она приезжает, как в музей, и громко комментирует экспозицию.
Муж, Дима, вышел из комнаты с телефоном.
— О, Люся Петровна, — сказал он, улыбаясь той улыбкой, которую он включал на работе. — Здравствуйте.
— Димочка, — тётя Люся тут же стала мягче. — Ну что, мужик в доме, значит. А то я смотрю, Таня тут одна всё тянет, да?
Я почувствовала, как у меня в горле появилась привычная сухость. Не от обиды. От того, что я уже заранее знаю, как будет.
Дети выбежали в коридор.
— Это кто? — спросила Лера, моя старшая, шепотом, но громко, как умеют дети.
— Тётя Люся, — сказала я. — Моя тётя.
— А она надолго? — спросил Артём, потому что ему семь и он задаёт прямые вопросы, пока его не научили обходить углы.
— На недельку, — ответила тётя Люся вместо меня. — Я тихо. Я как мышка.
И в этот момент я почему-то вспомнила, как в детстве у нас завелись мыши. Они тоже были «тихо». Просто потом ты находишь погрызенный хлеб и понимаешь, что кто-то живёт у тебя в шкафу.
Первые три дня я честно пыталась быть нормальной. Я говорила себе: «Она родственница. Она пожилая. Ей тяжело одной. Она просто привыкла говорить». Я ставила ей отдельную кружку. Я перестелила диван в гостиной. Я даже купила печенье, которое она любит, с этим странным названием «юбилейное», будто печенье празднует свою собственную важность.
Тётя Люся при этом не делала ничего прямо злого. Она делала мелкое. Постоянное. Невыносимое.
— Таня, ты картошку так варишь? — говорила она, заглядывая в кастрюлю. — Она же развалится. Надо на маленьком огне. Ты вообще умеешь?
— Таня, у тебя в ванной полотенца пахнут сыростью. Ты их что, не сушишь? Дим, скажи ей, пусть сушит.
— Лера, ты так ложку держишь? Смотри, как некрасиво. Мамка не научила?
— Артём, ты опять в телефоне? Ты знаешь, что от этого тупеют? Нет, правда, тупеют.
Слово «тупеют» она произносила с таким удовольствием, будто она сама никогда не тупела, а только умнела от одного присутствия.
Дима поначалу смеялся.
— Люся Петровна, ну вы как всегда, — говорил он, и это «как всегда» звучало ласково, будто это милый характер, а не постоянное давление.
Через неделю тётя Люся не уехала.
— Ой, билеты дорогие, — сказала она, когда я осторожно спросила. — Да и куда мне торопиться. Вы ж не выгоняете. А дома… дома сейчас скучно. Телевизор один и соседи шумят.
Я кивнула. Я тогда ещё верила. Дома скучно. Соседи шумят. Ну ладно.
Прошёл месяц. Потом второй.
Тётя Люся обжилась. Она переставила мои банки на кухне, потому что «так удобнее». Она повесила в ванной свой коврик, с ромашками, и теперь мой коврик валялся в кладовке. Она начала покупать себе продукты и складывать их в мой холодильник, как будто это её холодильник. При этом мои продукты она тоже не забывала комментировать.
— Ты опять молоко дешёвое взяла? — говорила она. — Оно же вода.
— Это по акции, — отвечала я.
— По акции — значит, плохое, — уверенно говорила тётя Люся. — Ты экономишь на детях. Вот что я скажу.
Однажды утром я встала раньше всех и пошла на кухню, чтобы просто посидеть в тишине. Я включила чайник, взяла кружку, села у окна. На подоконнике стояли мои растения. Вернее, то, что от них осталось. Тётя Люся поливала их «по-своему» и теперь один цветок выглядел так, будто его топили.
В этот момент я услышала, как она говорит по телефону в коридоре. Шёпотом, но у неё шёпот всегда громкий, как соседская дрель.
— Да, Сашенька, — говорила она. — Да всё нормально. Они хорошие. Я тут пока поживу. Ну а что, квартира сдаётся, денежки капают. Пусть капают. Сейчас каждый рубль важен. Да, да, конечно, без проблем. Ты там аккуратнее с окнами, только не царапай, ладно?
Я замерла с кружкой в руках. Чайник щёлкнул, вода закипела, пар пошёл. Я сидела и смотрела на свой стол, на свою тряпку, на крошки от вчерашнего хлеба и чувствовала, как у меня внутри что-то медленно становится очень спокойным.
Значит, вот оно. «На недельку». Она не просто приехала. Она устроилась. Сдала свою квартиру и решила пожить у нас бесплатно, копя деньги. И при этом ещё читать нам лекции о том, как мы живём неправильно.
Я взяла телефон и написала Диме: «Тётя сдала квартиру».
Он вышел на кухню через минуту. Сонный, в футболке, с взъерошенными волосами.
— Что? — спросил он тихо.
— Она сказала по телефону, — ответила я. — Сашенька там живёт. Или кто-то. Она сдаёт. И живёт у нас.
Дима потер лицо ладонями.
— Может, временно… — начал он.
— Дим, — я посмотрела на него. — У нас два ребёнка. У нас работа. У нас маленькая квартира. У нас нет места для временно на месяцы.
Он вздохнул и сел.
— Она тётя, Таня. Ей трудно.
— Ей не трудно, — сказала я. — Она копит деньги. Ей удобно.
Дима молчал. Он не любил конфликты. Он любил, чтобы всё само рассосалось. Но с тётей Люсей ничего не рассасывалось. Она расширялась, как тесто.
В тот же день тётя Люся снова сказала:
— Таня, у вас дети невоспитанные. Вот я в своё время…
И я впервые не кивнула.
— Тёть Люсь, — сказала я, — вы надолго?
Она посмотрела на меня с удивлением.
— А что? — спросила она. — Я мешаю? Я же помогаю.
— Чем вы помогаете? — спросила я. Я не повышала голос. Я просто спрашивала, как будто мы обсуждаем рецепт. — Вы не готовите. Вы не убираете. Вы командуете. Вы критикуете. И вы живёте у нас уже два месяца.
— Вот оно, — тётя Люся поджала губы. — Вот она, благодарность. Я знала. Я знала, что так будет. Вы все сейчас такие. Родных не цените.
Она повернулась к Диме, как к арбитру.
— Дим, ты слышишь? Она меня выгоняет.
— Таня, — Дима поднял руки, — ну давай мягче.
Я посмотрела на него. Он хотел мягче. Он всегда хотел мягче, потому что мягче — это когда ответственность не на нём.
— Я не выгоняю, — сказала я. — Я спрашиваю. Вы сдаёте свою квартиру?
Тётя Люся застыла. На секунду её лицо стало не уверенным, а пустым. Потом она быстро взяла себя в руки.
— Это не твоё дело, — сказала она. — Моя квартира — моё дело.
— Тогда и наша квартира — наше дело, — сказала я. — И то, кто в ней живёт, — тоже наше.
Тётя Люся фыркнула.
— У вас тут вообще никаких правил, — сказала она. — У вас бардак. Дети хамят. Мужик слабый. И ты ещё…
Она пошла в комнату, хлопнула дверью. Я стояла на кухне и смотрела на чайник. Он снова закипал, хотя я его не включала. Я поняла, что оставила конфорку. Выключила. Сняла чайник. Руки делали своё, потому что голове нужно было время.
Ночью я лежала и думала. Я не думала о том, как её уговорить. Я думала, как сделать так, чтобы это закончилось. Не скандалом, не орами. А так, чтобы она сама захотела уйти. Потому что тётя Люся уходить по просьбе не умеет. Она уходит только тогда, когда ей невыгодно.
Утром я пошла в ближайший магазин, купила кофе и маленький блокнот. Не потому что я люблю блокноты. Потому что мне нужно было записать. Когда я записываю, я не плаваю.
Я вспомнила имя, которое она сказала в телефон: Сашенька. И фразу «аккуратнее с окнами». Значит, она сдаёт кому-то, кто боится испортить.
Я открыла местный чат дома. У нас был такой, в мессенджере. Там обсуждали лифт, мусор и кто опять курит в подъезде. Я написала: «Сдаёт ли кто-то квартиру в районе? Нужно найти жильё семье, срочно». Это была приманка, но не обман. Я правда была готова помогать людям. Особенно если эти люди помогут мне.
Через час мне написала женщина: «Мы снимаем, у нас договор, хозяйка уехала. Что случилось?»
Я попросила её позвонить. Голос у женщины был усталый, но нормальный. Она сказала, что они сняли квартиру «у Людмилы Петровны», платят вовремя, но хозяйка внезапно перестала выходить на связь и не присылает квитанции.
Я улыбнулась. Не потому что радуюсь чужим проблемам. Потому что у меня появилась точка, куда можно нажать.
— А вы знаете, где она живёт? — спросила я.
Женщина замялась.
— Она говорила, что у племянницы, — сказала она. — Вроде как временно.
— У племянницы, — повторила я. — Понятно.
Я записала её имя и номер. Потом позвонила ещё раз, уже вечером.
— Слушайте, — сказала я. — А вы бы хотели поговорить с хозяйкой лично? По поводу квитанций и договора? Просто… вы можете подъехать. Я дам адрес. Она тут.
Женщина на секунду замолчала.
— А можно? — спросила она. — А то мы уже нервничаем. Мы не хотим проблем.
— Можно, — сказала я. — Приезжайте завтра. Часов в семь. Я вас встречу.
Я не сказала тёте Люсе ничего. Я в этот день делала обычное: варила суп, проверяла уроки, стирала носки. Только делала это с ощущением, что у меня в кармане есть кнопка «выход». И это ощущение было странно приятным.
На следующий день тётя Люся с утра была особенно активна. Она решила помыть окна.
— У вас грязь, — сказала она. — Дети же дышат этим.
Я смотрела, как она трёт стекло, и думала: «Сашенька, только не царапай окна». Мне хотелось засмеяться, но я не стала. Я просто сказала:
— Тёть Люсь, вы аккуратнее. Окна у нас новые.
— Я знаю, как мыть, — отрезала она.
К семи вечера я накрыла стол. Не праздничный. Просто чай, печенье. Чтобы не выглядело как засада. Дима спросил:
— Зачем?
— Увидишь, — сказала я.
— Таня, — он напрягся. — Ты опять что-то придумала.
— Да, — сказала я. — Придумала. Потому что иначе мы так и будем жить втроём, вчетвером, впятером, пока она не накопит на ещё одну квартиру.
Он посмотрел на меня так, будто я жестокая. Но я уже устала быть мягкой.
В 19:05 раздался звонок в дверь.
Тётя Люся вышла из комнаты в халате, с полотенцем на голове.
— Ты кого ждёшь? — спросила она.
— Гостей, — сказала я и пошла открывать.
На пороге стояла женщина лет тридцати пяти и мужчина. Оба в куртках, с документами в папке. Вид у них был такой, как у людей, которые пришли решать вопрос, а не пить чай.
— Здравствуйте, — сказала женщина. — Мы снимаем у Людмилы Петровны квартиру. Нам бы… поговорить.
Тётя Люся подошла, увидела их и замерла. Полотенце с головы чуть съехало на лоб. Она машинально поправила его, но руки дрожали.
— Что вы… — сказала она. — Вы кто?
— Мы арендаторы, — спокойно сказала женщина. — Мы платим вам. Но вы перестали отвечать. Нам нужны квитанции и подтверждение, что всё законно. Мы переживаем. И ещё… — она посмотрела на меня, потом снова на тётю Люсю. — Нам сказали, что вы тут.
Тётя Люся открыла рот, закрыла. Потом резко посмотрела на меня.
— Таня, — сказала она тихо. — Это что?
Я улыбнулась. Не зло. Просто спокойно.
— Это ваши жильцы, тёть Люсь, — сказала я. — Раз вы живёте у нас, они тоже могут приехать к вам «в гости». Ну как семья. Солидарность.
— Ты… ты не имела права! — тётя Люся попыталась возмутиться, но голос у неё дрожал. Она вдруг стала маленькой. Не старой, а именно маленькой. Как человек, которого поймали на вранье.
— А вы имели? — спросила я. — Вы имели право сдавать квартиру и жить у нас бесплатно, не предупреждая? И при этом рассказывать мне, что я плохая мать?
Женщина и мужчина переглянулись. Им явно было неловко, но вопрос у них был реальный.
— Людмила Петровна, — сказал мужчина, — мы просто хотим понять. Всё ли в порядке. Мы платим, но вы… вы не на связи.
Тётя Люся обернулась к ним.
— Да я… да у меня телефон… — начала она и сразу поняла, что звучит глупо. — Я просто… временно у родственников.
— У родственников? — женщина подняла брови. — А вы говорили, что уехали в другой город.
— Я… — тётя Люся снова посмотрела на меня. В её взгляде было всё: и злость, и страх, и понимание, что игра закончилась.
— Проходите, — сказала я арендаторам. — Чай будете? Тут тепло.
Тётя Люся сделала шаг вперёд.
— Нет, — сказала она резко. — Никуда они не пойдут. Это моя… это не…
— Это наш дом, — сказала я. — И если вы тут живёте, то вы хозяйка гостей. Пожалуйста. Угощайте. Разбирайтесь.
Дима стоял в стороне, как всегда, но теперь он хотя бы не говорил «давай мягче». Он смотрел на тётю Люсю и, кажется, впервые видел, что она не просто «родная тётя», а человек, который устроился за чужой счёт.
— Люся Петровна, — женщина открыла папку, — вот договор. Вот платежи. Нам нужны квитанции и контакт для связи. И ещё… вы сдавали квартиру с условием, что никто не будет приходить. Мы не против, но вы должны быть на связи. И вообще, мы хотим понять, всё ли легально.
Тётя Люся села на стул. Стул скрипнул. Она тяжело вздохнула и вдруг начала говорить быстро, суетливо, как будто словами можно заткнуть дыру.
— Да всё легально, — сказала она. — Я просто… я хотела немного… ну, пожить не одной. А квартира пусть сдаётся. Я что, не имею права? У меня пенсия маленькая. Я коплю. Я внукам хотела… — она посмотрела на моих детей, которые выглядывали из комнаты. — Я хотела им подарки. А вы…
— Вы хотели деньги, — сказала я. — Это нормально. Только не надо делать это за наш счёт и ещё унижать нас.
Тётя Люся резко встала.
— Я вас не унижала! — крикнула она. — Я вам правду говорила! У вас бардак! У вас дети…
— Дети хорошие, — сказала я. — Они просто живут. И да, у нас бардак. Потому что мы работаем и воспитываем. И потому что у нас нет домработницы. А вы вместо помощи приносили только замечания.
Женщина-арендатор кашлянула.
— Людмила Петровна, — сказала она, — мы не хотим быть причиной семейного конфликта. Нам просто нужно, чтобы вы оформили документы. И если вы будете жить здесь… ну, мы будем приезжать по вопросам. Потому что это ваш адрес связи, получается.
Тётя Люся посмотрела на неё так, будто та предложила ей жить в одной комнате с чужими людьми.
— Приезжать? — переспросила она.
— Да, — спокойно сказала женщина. — Иногда. Нам же надо решать вопросы. Квитанции, ремонт, если что. Мы привыкли всё обсуждать.
Тётя Люся обернулась ко мне.
— Таня, — сказала она уже тише. — Ты специально.
— Да, — сказала я. — Специально. Потому что иначе вы бы не уехали.
— Ах вот как, — она выпрямилась. — Значит, вы меня выгоняете.
— Мы предлагаем вам вернуться домой, — сказала я. — В свою квартиру. Которую вы сдаёте. Если хотите сдавать — сдавайте. Но живите там, где вы хозяин. И не превращайте наш дом в бесплатную гостиницу.
Тётя Люся стояла и глотала воздух. Потом резко пошла в комнату, начала собирать вещи. Шкаф заскрипел. Чемодан щёлкнул замком. Она делала это демонстративно, чтобы все слышали: как её «гонят».
— Я уеду, — крикнула она из комнаты. — Не переживайте. Я вам больше не помешаю. Только потом не жалуйтесь, когда вам будет тяжело!
Я посмотрела на Диму. Он стоял, опустив руки, и впервые не выглядел ребёнком между взрослыми.
— Дим, — сказала я, — помоги ей донести чемодан.
Он кивнул и пошёл.
Арендаторы сидели на кухне, пили чай. Им было неловко, но они не уходили, потому что им правда нужны были документы.
— Извините, — сказала женщина тихо. — Мы не знали, что так получится.
— Ничего, — сказала я. — Это давно должно было получиться.
Через двадцать минут тётя Люся вышла в коридор в пальто. Полотенца на голове уже не было. Волосы торчали в разные стороны, как у человека, который торопится.
— Я завтра всё вам пришлю, — сказала она арендаторам, даже не глядя. — Квитанции, договор, всё. Только не надо ко мне… туда… приезжать. Мы всё по телефону решим.
— Хорошо, — сказала женщина. — Главное, чтобы вы отвечали.
Тётя Люся посмотрела на меня.
— Ты довольна? — спросила она.
Я посмотрела на её чемодан. На свои стены. На детей, которые тихо стояли в комнате и наблюдали, как взрослые наконец-то перестали делать вид.
— Я устала, — сказала я. — И я хочу жить дома. В своём.
Она открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, но, видимо, поняла, что сейчас любой её укол будет звучать слабее, чем факт: она уезжает.
Дима вынес чемодан. Открыл дверь.
— Люся Петровна, — сказал он тихо. — Не обижайтесь. Просто… так правильно.
Тётя Люся резко кивнула, как будто это она решила.
— Конечно, — сказала она. — Я и сама хотела. Я просто… проверяла вас. На человечность. Ну вы, в общем, проверку не прошли.
Она ушла. Дверь закрылась. В квартире стало странно пусто. Как после ремонта, когда сняли старые обои, и стены ещё голые.
Я прошла на кухню. Села. Положила ладони на стол. Стол был тёплый от чайника.
Дети выбежали.
— Мам, — спросила Лера, — тётя Люся больше не будет жить?
— Нет, — сказала я.
— Ура, — сказал Артём просто и честно, а потом испугался своего «ура» и добавил: — Ну… просто… у нас теперь тихо.
Дима сел рядом. Посмотрел на меня, потом на чай.
— Ты жёстко, — сказал он.
— Я наконец-то нормально, — ответила я и сама удивилась, что повторяю эти слова. Но они подходили. — Если бы я не сделала, она бы осталась ещё на год. И ты бы снова говорил “ну она же тётя”.
Он кивнул.
— Я правда… — начал он и замолчал. Потом сказал: — Я не хотел ругаться.
— Я тоже, — сказала я. — Но иногда, чтобы не ругаться годами, надо один раз сделать неудобно.
Он вздохнул и взял меня за руку. Неловко. Как будто учится.
Я поднялась и начала собирать чашки. Движения были привычные, но внутри было легче. Не счастье, не праздник. Просто пространство. Тишина. Воздух.
На подоконнике стоял мой замученный цветок. Я подошла, поправила землю, полила чуть-чуть. Не «по-своему». По-настоящему, с мерой.
И подумала: вот так. Чуть-чуть. По мере. И в жизни тоже. Не терпеть до обморока, а делать шаг, когда ещё можно спокойно.
В коридоре на крючке снова висела куртка Димы. Не на полу. На своём месте. Я посмотрела и улыбнулась — не потому что смешно, а потому что это было маленьким доказательством: дом снова наш.