— Ты серьёзно сейчас? — Антон стоял посреди кухни в носках, с открытым холодильником, и свет изнутри делал его лицо бледным, как в плохом подъезде. — Три часа ночи. Три. Ты нашла время.
Я держала в руках тарелку. Обычную, белую, с маленькой трещинкой у края. Я мыла посуду не потому что я фанат чистоты. Потому что после гостей кухня выглядела так, будто тут снимали рекламу майонеза и забыли убрать декорации. И потому что мне надо было куда-то деть руки. Когда голова шумит от вина, от разговоров, от смеха, руки сами ищут воду и губку.
— Я просто сказала, что ты поставил её не туда, — сказала я. Голос у меня был ровный, но в нём уже было то самое: усталость, которая маскируется под спокойствие.
— Не туда? — Антон хлопнул дверцей холодильника. — Ты слышишь себя? Ты правда слышишь? Праздник. Все разошлись. Ты должна… ну, не знаю, лечь уже, обнять меня. А ты про тарелку.
Тарелка была не про тарелку. Но я ещё держалась за слово «тарелка», потому что если сказать, что на самом деле, то всё. Тогда уже не вернёшься к салатику и тостам.
— Она треснутая, — сказала я. — Её нельзя ставить к новым, она потом ломается и осколки… ну ты же знаешь.
— Осколки, — Антон усмехнулся. — Осколки у неё. Слушай, Марин, ты вообще умеешь расслабляться? Вот честно. Ты вечно недовольна. Вечно. Это невозможно.
Я поставила тарелку на сушилку. Она стукнула чуть громче, чем я хотела. Я сразу же поправила её, чтобы не упала. Такие у меня движения: если что-то стукнуло — надо исправить, пока не стало хуже. Я так и живу.
— Я не недовольна, — сказала я и взяла следующую чашку. — Я устала.
— Ты всегда устала, — сказал он, как будто наконец-то выдал главную правду. — Всегда. У тебя что ни день, то устала. Я что, должен перед тобой извиняться за то, что я живу?
Я провела губкой по чашке. Пена была уже сероватая. Губка пахла луком и моющим средством. Я захотела выкинуть её, но вместо этого просто сжала сильнее.
— Никто не просит тебя извиняться, — сказала я. — Я просто попросила не ставить треснутую тарелку…
— Опять тарелка! — он повысил голос. — Опять! Ты как заезженная пластинка. Я тебе про отношения, а ты мне про посуду.
Он сказал «про отношения», и это прозвучало смешно. Потому что «про отношения» у нас обычно звучало в воскресенье в два дня, когда он говорил: «Ты чего такая?», а я отвечала: «Ничего», потому что в два дня в воскресенье у меня обычно список дел, а не список чувств.
— Ты мне про отношения? — я не выдержала и усмехнулась. — Серьёзно? Ты мне про отношения говоришь в три ночи над холодильником?
— А когда ещё? — Антон развёл руками. — Ты же вечно занята. У тебя то уборка, то работа, то мама, то “я устала”. Я тебе пытаюсь устроить праздник, а ты… ты всё портишь.
Слова «я тебе пытаюсь устроить праздник» повисли над столом. На столе стояли остатки: тарелка с оливье, который уже подсох по краям, коробка из-под торта, пустая бутылка шампанского, которую Антон почему-то не выбросил, потому что «красиво». Красиво стояло только в его голове.
— Праздник ты устроил, — сказала я. — Ты пришёл домой пьяный, привёл друзей, обещал “посидим часик”, а они ушли в два. Я весь вечер бегала, разогревала, убирала, слушала, как твой Слава рассказывает третий раз одну и ту же историю, а ты сидел и смеялся, как будто тебе семнадцать. И да, я мыла посуду, потому что завтра утром я буду вставать и делать завтрак, а ты будешь спать до обеда.
Антон смотрел на меня и моргал часто. Он не ожидал, что я заговорю так длинно. Он обычно привык, что я говорю коротко, потому что если говорить длинно, можно сказать лишнее. А лишнее у нас не приветствовалось.
— Вот, — сказал он наконец. — Вот об этом я и говорю. Ты вечно недовольна. Ты вечно считаешь. Кто сколько сделал, кто сколько спал. Ты… ты бухгалтер любви.
Я положила чашку в сушилку и вытерла руки о полотенце. Полотенце было мокрое, холодное. Я перевернула его на сухую сторону, но сухой стороны не было.
— А ты кто? — спросила я. — Ты кто в этой любви? Клиент? Ты приходишь, потребляешь “праздник”, а потом говоришь, что сервис плохой?
Антон шагнул ближе.
— Ты опять перекручиваешь, — сказал он. — Ты всегда всё превращаешь в драму. Я просто хочу, чтобы ты была… нормальная. Чтобы ты радовалась. Чтобы ты улыбалась. Я же не требую многого.
Слово «нормальная» меня всегда цепляло. Потому что «нормальная» в его понимании — это когда ты удобная. Когда ты не спрашиваешь, не напоминаешь, не замечаешь трещин. Когда ты молчишь и улыбаешься. И ещё желательно готовишь.
— Ты не требуешь многого? — я почувствовала, как у меня сами собой начали дрожать пальцы, и я спрятала руки в карманы халата. — Ты требуешь, чтобы я была кем-то другим. Не мной.
— Да ладно тебе, — Антон махнул рукой. — Опять ты. Опять “я такая, какая есть”. Все так говорят. Только жить с этим невозможно.
— С чем “этим”? — спросила я. — С тем, что я прошу элементарное? Чтобы ты убрал за собой? Чтобы ты помнил, что у нас дом, а не проходной двор? Чтобы ты не смеялся надо мной при своих друзьях, когда я говорю “ребята, аккуратнее, тут стекло”? Ты помнишь, как ты сказал: “Марина у нас как завхоз”? Ты сказал это и смотрел, чтобы они посмеялись. Они посмеялись. И ты был довольный.
Антон отвернулся. Он не любил конкретику. Конкретика не даёт уйти в общие слова про «вечно недовольна».
— Ты преувеличиваешь, — сказал он.
— Нет, — сказала я. — Я запоминаю.
Он резко повернулся.
— Вот! — выкрикнул он. — Вот это и ужасно! Ты всё запоминаешь! Ты копишь! Ты потом мне предъявляешь, как будто я на суде. Я живой человек, Марин! Я хочу домой приходить и чтобы дома было легко. А у тебя вечно лицо, как будто тебе все должны. Ты испортила нам весь праздник!
Он выкрикнул это так, будто праздник — это вещь, которую я разбила, как ту тарелку. И в этот момент меня вдруг отпустило. Не больно, не резко. Просто как будто изнутри сняли тугую резинку, которая держала всё вместе.
Я посмотрела на него. На его взъерошенные волосы, на красные пятна на шее, на то, как он дышит ртом, потому что возбуждён. И я вдруг подумала: я же его не люблю. Не так, как раньше. Не так, чтобы хотелось обнять. Не так, чтобы хотелось защищать. У меня к нему была привычка, ответственность, раздражение, иногда жалость. Но не любовь.
И это было не трагично. Это было… ясно.
Я повернулась к раковине и стала складывать губки в ряд. Сначала большая, потом маленькая, потом металлическая. Это было тупо, но мне нужно было что-то сделать, пока мозг догоняет эту ясность. Я двигала губки, пока они не легли ровно, и только потом сказала:
— Антон, дело не в тарелке.
— Конечно, — он фыркнул. — Никогда не в тарелке. Всегда во мне. Всегда я виноват.
— Нет, — сказала я. — Дело в том, что мы уже не вместе. Мы просто живём рядом. И ты хочешь, чтобы я делала вид, что мне хорошо. А мне не хорошо. И я устала делать вид.
Антон замер. Он явно ждал, что я скажу: «Извини», «давай помиримся», «я тоже виновата». Он любил эти качели. Он любил, когда я сначала говорю правду, а потом откатываю назад, потому что страшно.
— Ты что, сейчас про развод? — спросил он. Голос стал тише. Не мягче, а осторожнее. Как будто он наступил на лёд и проверяет, выдержит ли.
Я вытерла столешницу. Тряпка оставляла мокрые полосы. Я провела ещё раз, чтобы было ровно.
— Я сейчас про правду, — сказала я. — Про то, что любви нет. И это не из-за тарелки. И не из-за праздника. Это давно.
— Марин, ты просто… — Антон попытался найти слова. — Ты просто устала. У тебя гормоны, стресс, работа… завтра проспимся и…
— Не надо, — сказала я. Коротко. Рублено. Потому что если дать ему разогнаться, он опять превратит это в «временное». — Не надо “завтра”. Завтра будет как всегда. Ты поспишь, я уберу, ты поешь, ты скажешь “ну что ты опять”. И дальше.
Он сел на стул. Стул скрипнул. Он смотрел в стол, как будто там написано решение.
— Ты хочешь разрушить семью из-за… — он снова начал и запнулся. Потому что даже ему было стыдно снова сказать «тарелки».
— Я не разрушаю, — сказала я. — Я перестаю поддерживать то, чего уже нет.
Он поднял глаза.
— А как же… — он махнул рукой в сторону комнаты. — Всё? Квартира? Родители? Мы?
Я посмотрела туда же. В комнате лежали его носки на полу. Две пары. Он всегда снимает и бросает. Я всегда собираю. Вот и весь символизм.
— Мы — это когда два человека выбирают друг друга, — сказала я. — А не когда один выбирает удобство, а второй выбирает терпеть.
Антон усмехнулся, но без смеха.
— Ты, конечно, умная стала, — сказал он. — Начиталась психологов.
— Я начиталась собственной жизни, — ответила я.
Я взяла чашку и поставила её в шкаф. Потом ещё одну. Движения были спокойные. Я сама удивилась. Как будто внутри уже решили, а тело просто догоняет.
Антон встал и пошёл в комнату. Я слышала, как он что-то роняет. Как открывает шкаф. Как закрывает. Потом он вернулся.
— Я спать, — сказал он. — Утром поговорим.
Я посмотрела на него.
— Утром ты скажешь, что я всё придумала, — сказала я. — Что я драматизирую. Что я вечно недовольна. Я это знаю.
— Потому что так и есть, — он бросил и ушёл.
Я осталась на кухне. Свет над плитой гудел. Я выключила его. В квартире стало темнее, но тише. Я прошла в коридор, сняла халат, накинула толстовку. Пошла на балкон.
Балкон у нас был маленький, захламлённый. Там стояли лыжи, которые Антон обещал «отвезти на дачу» три года назад, коробка с ёлочными игрушками и старый табурет, на котором я иногда курила, когда ещё курила. Сейчас я не курила, но табурет остался.
Я открыла балконную дверь. Холод ударил в лицо. Такой честный, как вода из крана.
Я села на табурет. Сначала ноги замёрзли в носках, потом я поджала их под себя. Внизу во дворе кто-то ещё запускал одиночные петарды. Вспышка, хлопок, потом тишина. Праздник у кого-то всё ещё шёл.
Я достала телефон. Открыла заметки. И впервые за долгое время я не стала листать чужие жизни. Я начала писать.
«1. Юрист. Консультация. 2. Документы на квартиру. 3. Отдельный счёт. 4. Разговор с мамой. 5. Снять жильё на первое время, если надо. 6. Поговорить с Антоном трезво. 7. Не отступать.»
Пальцы немного дрожали от холода, буквы получались с ошибками. Я исправляла. Стирала. Писала снова. Это было похоже на уборку, только в голове.
С рассветом небо стало светлеть. Не красиво, не «вот оно чудо», а просто постепенно. Сначала серое, потом чуть голубое. Я смотрела и думала: вот так и бывает. Ничего не взрывается. Просто становится светлее. И ты вдруг видишь, что всё это время сидел в полутени и привык.
Я услышала, как в комнате Антон перевернулся, что-то пробормотал во сне. Потом снова тишина.
Я сидела на балконе и чувствовала огромное облегчение. Не от того, что будет легко. Я понимала: будет сложно. Будут разговоры, будут обиды, будут “куда ты”. Будет мать Антона, которая скажет: “терпеть надо”. Будут подруги, которые будут осторожно спрашивать: “а ты уверена?” Будет пустая квартира в каком-то районе, где пахнет чужой мебелью. Будут деньги, которые придётся считать ещё больше. Будут вещи, которые нужно делить. Будут дни, когда захочется вернуться просто потому, что привычно.
Но прямо сейчас было легко. Потому что я перестала спорить с реальностью.
Не тарелка была треснутая. Мы были треснутые. И я больше не собиралась ставить нас к новым, делая вид, что ничего.
Я дописала список и сохранила. Потом подняла голову и посмотрела на небо. Оно уже было светлым. Первый день года. Никакой магии. Просто новый день.
Я встала, закрыла балкон, чтобы не тянуло. Сняла с табурета старый плед, который валялся там годами, и аккуратно сложила. В этот момент я поняла, что мне не хочется плакать и не хочется кричать. Мне хочется действовать.
Я поставила чайник. Достала кружку. Налила воду. Когда чайник закипел, кухня наполнилась обычным звуком. Я сделала чай, села за стол и посмотрела на трещину на той самой тарелке, которая стояла на сушилке.
Она всё ещё была там. Маленькая, упрямая. И вдруг мне стало смешно: сколько лет я пыталась не замечать трещины в жизни, зато замечала в посуде.
Я взяла тарелку, посмотрела на неё и спокойно выбросила в мусор. Не с размаху. Просто отпустила в пакет, чтобы не тянуть за собой лишнее.
Потом открыла окно на кухне, проветрила. Холодный воздух вошёл, как напоминание: сейчас зима. Сейчас будет непросто. Но зато честно.
И это было самое большое облегчение за последние годы.