— Только не начинай, ладно? — Дима зажал телефон плечом и одновременно пытался застегнуть рубашку. Пуговица никак не попадала в петлю, он злился, но делал вид, что это просто «неудобная ткань». — Я сказал: тихий вечер. Мы просто дома. Я устал.
— Ты в прошлый раз тоже устал, — сказала я и провела влажной тряпкой по столешнице. Тряпка уже пахла порошком, потому что я стирала её утром, и это был приятный запах. Единственное приятное в этой неделе.
— В прошлый раз было по-другому, — отрезал он. — Там… ну, неважно.
Неважно у нас всегда означало важно, но обсуждать нельзя. Я не стала продолжать. Я просто поставила в духовку курицу. Самую обычную. Никаких шедевров. Курица, картошка, салат. Для двоих. Чтобы потом можно было лечь на диван и не слышать ничего, кроме сериала и холодильника.
Я даже бокалы достала. Один раз в месяц я доставала бокалы и делала вид, что у нас в жизни есть ритуалы, а не только «что поесть» и «не забудь оплатить интернет».
— Я купил вино, — крикнул Дима из прихожей.
— Я видела, — ответила я. Вино лежало на тумбе уже час. Я ещё подумала: «К чему это?»
Он вышел на кухню, подтянул рукава, как будто собирался помогать, и поцеловал меня в щёку. Быстро. Формально. Как ставят галочку.
— Ты же понимаешь, — сказал он тихо, — мне сейчас надо быть… ну, гибче.
— Дим, — я повернулась к нему. — Ты же обещал. Без гостей. Я устала, правда.
Он вздохнул.
— Да кто гости-то. Никто не придёт. Всё.
И в этот момент в дверь позвонили.
Я даже не сразу поверила. Подумала: соседи. Курьер. Ошибка домофона. Но звонок повторился, уверенно, как будто человек знает, что ему откроют.
Дима застыл на секунду, потом улыбнулся слишком широко.
— Вот блин, — сказал он и уже пошёл в прихожую. — Я… я забыл сказать. Это на пять минут. Андрей Павлович и Лариса. Просто поздравить. Формально. Ты же понимаешь.
Я осталась на кухне с ножом в руке. Нож был туповатый, я всё собиралась его наточить, но руки не доходили. Сейчас он вдруг показался очень подходящим предметом. Не для действий. Для ощущения: в руках есть что-то тяжёлое, и ты не совсем беспомощная.
Из прихожей донеслись голоса.
— Димочка! — женский голос, звонкий, как ложка о чашку. — Ну мы же ненадолго. Мы мимо. Нам так захотелось… по-домашнему.
— Андрей Павлович, проходите, — Дима говорил на полтона ниже, чем обычно. Голос «я сотрудник». Голос, с которым он даже мне иногда говорил, когда хотел выглядеть солидно.
— Добрый вечер, — мужской голос. Спокойный, уверенный. Голос человека, который может опоздать на встречу на сорок минут и ему всё равно принесут кофе.
— Ой, а у вас пахнет… — Лариса, капризная жена начальника, вошла на кухню первой, как будто она тут хозяйка. На ней было пальто цвета мокрого песка, меховой воротник и тонкие перчатки, которые она сняла очень медленно, демонстративно, будто её руки — отдельное событие. — Ммм, курочка? Дим, я же говорила, я не ем жирное.
— Там… там не жирное, — Дима засуетился. — Там всё диетическое. Мы же… ну, для себя.
— Для себя можно всё, — отрезала она и посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который стоит не там, где надо. — А вы… простите, как вас?
— Оля, — сказала я. Я не протянула руку. Потому что у меня были мокрые пальцы и потому что я не хотела играть в «мы теперь друзья».
— Оля, — повторила она, будто примерила имя и решила, что оно не подходит к её образу вечера. — А у вас салфетки где? Не бумажные. Нормальные. И… вы картошку так крупно режете? Она же не пропечётся.
Я открыла рот, чтобы сказать, что это моя картошка и она пропечётся, потому что я готовлю так уже десять лет, но Дима бросил на меня взгляд. Быстрый. Предупреждающий.
«Молчи.»
Андрей Павлович вошёл следом, поставил на стол бутылку дорогого коньяка и коробку конфет.
— Не в тягость? — спросил он и улыбнулся. У него была улыбка человека, который знает, что ему всегда рады, даже если нет.
— Что вы, Андрей Павлович, — Дима почти поклонился. — Конечно, нет. Мы как раз… да. Мы рады.
Я услышала, как он сказал «мы», и у меня внутри что-то дёрнулось. Я не была «мы». Я была «она там на кухне, потерпи».
Лариса уже сняла пальто и, не спрашивая, прошла к плите.
— Так, — сказала она. — Курицу надо полить. Она сухая будет. У вас есть сливки?
— Нет, — ответила я.
— Как это нет? — она повернулась. — У вас что, совсем ничего нет?
— У нас есть то, что мы едим, — сказала я.
Лариса на секунду застыла, потом улыбнулась.
— Ой, я люблю таких принципиальных, — сказала она сладко. — Дим, у тебя жена с характером. Это хорошо. Только иногда… мешает.
Дима нервно засмеялся.
— Оля просто… устала. Она много работает.
— Все работают, — сказала Лариса. — Но улыбаться надо. Особенно, когда к вам начальник приходит. Это элементарно.
Я посмотрела на Диму. Он избегал моего взгляда. Он уже нёс бокалы, как официант, который боится пролить.
— Давайте, — сказала Лариса, — я помогу. Оля, вы лучше салат нарежьте помельче. Мужчины не любят крупно. И соль вы добавляете в конце? Это ошибка. Соль надо сразу.
Она говорила и одновременно открывала мои шкафчики. Шуршала пакетами. Тыкала в баночки. Я стояла рядом и чувствовала, как у меня руки становятся не моими. Они хотели что-то делать, но любое движение казалось неправильным: либо я сейчас начну спорить, либо буду стоять, как мебель.
— Лариса, — сказал Андрей Павлович, — не командуй. Люди дома.
— Я не командую, — ответила она, не оборачиваясь. — Я просто спасаю ситуацию. Иначе мы будем есть сухую курицу и недосоленную картошку. А я потом два дня буду отёкшая.
— Оля, ты не обращай внимания, — Дима подошёл ко мне вплотную и прошептал так, чтобы слышала только я. — Пожалуйста. Улыбайся. Ради меня.
Я сжала губы. Улыбаться у меня сейчас получалось только одним способом: так, чтобы у человека напротив возникло желание уйти.
— Ради тебя я устала, — сказала я тоже тихо. — Ради тебя я готовлю. Ради тебя я сейчас терплю человека, который открывает мой шкаф как свой.
— Не сейчас, — прошептал он. В голосе было раздражение, но он его прятал под шёпотом. — Давай потом. Андрей Павлович важный. Ты же понимаешь. Мне повышение светит.
— Мне светит только мытьё посуды, — сказала я.
Дима посмотрел на меня чуть жёстче.
— Оля, — сказал он уже без шёпота, но всё равно тихо. — Просто молчи и улыбайся. Пожалуйста. Не порти вечер.
Это было сказано не как просьба. Как инструкция. Как будто я — часть интерьера, которую надо правильно настроить.
Лариса тем временем уже нашла соль. Большую пачку. Стояла у плиты, потряхивала её, как маракас.
— Соль у вас какая-то… — сказала она. — Это не морская? Дим, ты говорил, что жена у тебя следит за питанием. А у неё обычная соль. Оля, ну нельзя так. Соль — это важно.
— Лариса, — сказал Андрей Павлович, — оставь соль.
— Я просто чуть-чуть, — отмахнулась она. — Чтобы вкус появился.
Я посмотрела на пачку соли. На белые крупинки. И вдруг поймала себя на том, что думаю не словами, а картинками. Я вижу, как эта соль сыпется, как снег, только не красивый, а тот, который потом превращается в грязь.
Я сделала вдох. Потом выдох. Потом ещё раз. Курицу нужно было достать через десять минут. Картошка почти готова. Всё ещё можно было спасти. Всё ещё можно было сделать «как надо». Для кого? Для мужа. Для его карьеры. Для начальника. Для Ларисы, которая будет «отёкшая».
Я почувствовала, как у меня внутри поднимается усталость, но не мягкая, а тяжёлая. Такая, когда ты не хочешь плакать. Ты хочешь выключить свет.
— Оля, — Лариса снова повернулась ко мне, — где у вас чеснок? Я добавлю. Без чеснока это всё… ну, пресно.
— Нет чеснока, — сказала я.
— Как это нет? — она рассмеялась. — Вы что, в общаге живёте?
Я подошла к холодильнику, открыла его и уставилась внутрь. Там действительно не было чеснока. Там было молоко, масло, сыр, баночка с солёными огурцами, оставшаяся половина лимона и контейнер с детским творожком. И в этом холодильнике было больше правды, чем в этом вечере.
— Оля, — Дима подошёл и снова прошептал, — ну пожалуйста.
Я закрыла холодильник.
— Хорошо, — сказала я вслух. Не ему. Всем. И услышала, как это «хорошо» прозвучало как крышка. Как будто я закрыла что-то внутри.
Лариса удовлетворённо кивнула.
— Вот. Так лучше. А то стоишь с таким лицом, как будто тебя заставили.
Я посмотрела на неё. На её ухоженные ногти. На тонкое кольцо. На уверенность. И вдруг мне стало ясно, что она делает это не потому что плохая. Она так живёт. Ей нужно быть главной в любой кухне, иначе она теряется. Ей нужно ощущение контроля, потому что в остальном её жизнь, возможно, тоже держится на чужих решениях. Только она это не признает. Её способ — командовать.
Мой способ раньше был — терпеть.
В этот раз что-то щёлкнуло.
Я достала курицу. Пахло хорошо. Тепло ударило в лицо. Кожа зарумянилась. Картошка была мягкая, я ткнула вилкой. Всё готово.
— Ооо, — сказал Андрей Павлович. — Вот это да. Домашнее.
— Да, — сказала Лариса. — Только надо досолить. Я же говорила.
Она потянулась к соли.
— Не надо, — сказала я.
Лариса остановилась и посмотрела на меня, как будто я нарушила правила игры.
— Почему? — спросила она.
— Потому что и так нормально, — сказала я.
— Нормально — это когда вкусно, — ответила она. — А это… ну, можно лучше.
Дима кашлянул.
— Оля, давай… ну, пусть Лариса чуть-чуть…
Я посмотрела на него. На то, как он держит руки, как будто готов извиняться за меня. За то, что я не улыбаюсь. За то, что я — не удобная.
— Дим, — сказала я спокойно, — ты же обещал тихий вечер.
— Оля, — он сжал губы, — потом.
Потом у него всегда было потом. Потом поговорим. Потом решим. Потом купим. Потом съездим. Потом отдохнём.
Потом, которое не наступает.
Лариса уже взяла соль.
— Я сама, — сказала она. — Чтобы никого не обидеть.
И в этот момент я поняла: если я сейчас не сделаю что-то, я снова проживу этот вечер так же, как проживала все другие. Стиснув зубы. Потом вымою посуду. Потом лягу. Потом буду помнить, как меня попросили «молчать и улыбаться» ради карьеры.
Я подошла к плите.
— Дайте, — сказала я и взяла у неё пачку соли.
Лариса отдала, удивлённая. Потому что она думала, что я наконец-то «включилась». Что я стала нормальной хозяйкой в её понимании.
— Вот, — сказала она, — только не бойтесь. Соль — это главное.
Я посмотрела на пачку. Потом на противень с картошкой. Потом на курицу. Всё было готово. Всё было красиво. Всё было моё.
И я сделала то, что потом сама называла «случайно».
Пачка соли наклонилась. Слишком сильно. Не щепотка. Не две. Гора. Белая. Как будто кто-то высыпал снег на жаркое. Соль легла на курицу, на картошку, на сок, который пузырился. Я даже услышала, как крупинки стучат о металл.
— Ой, — сказала я.
Это «ой» было идеально простым. Без театра.
Лариса сначала не поняла. Потом увидела.
— Что вы… — она резко вдохнула. — Что вы делаете?!
Дима шагнул вперёд.
— Оля! — сказал он так, как говорят детям, когда они разливают суп. — Ты с ума сошла?
— Я… — я посмотрела на противень, как будто впервые его вижу. — Я не заметила.
— Не заметила?! — Лариса повысила голос. — Там килограмм соли!
— Полкило, — машинально сказала я и сама удивилась, что мне важно уточнить. Наверное, потому что полкило — это ещё смешнее.
Андрей Павлович кашлянул.
— Бывает, — сказал он, но по его лицу было видно: он привык, что «бывает» у других, а не у него.
Лариса схватила ложку и начала соскребать соль, как будто спасала корабль от льда.
— Это надо выкинуть, — сказала она. — Это невозможно есть.
— Можно попробовать убрать, — Дима уже паниковал. Он схватил бумажные полотенца, начал вытирать противень, будто соль — это грязь, которую можно стереть. — Оля, ну как так?!
Я стояла и смотрела, как они суетятся. И вдруг почувствовала лёгкость. Не радость. Не торжество. Просто лёгкость, как когда ты наконец снимаешь тесные ботинки.
— Я пойду, — сказала я.
Дима повернулся ко мне.
— Куда?! — спросил он. В голосе было настоящее возмущение, не про еду даже, а про то, что я выхожу из роли.
— В кино, — сказала я и пошла в прихожую.
— Оля, стой! — Дима побежал за мной. — Ты что вытворяешь? Андрей Павлович здесь! Ты мне карьеру рушишь!
Я надела куртку. Молния заела на середине. Я дёрнула раз, второй, потом остановилась и сделала медленно. Молния пошла. Это было смешно: молния слушается, а муж — нет.
— Я тебе не рушу карьеру, — сказала я, застёгивая сапоги. — Ты сам её строишь на том, что я должна молчать и улыбаться. Это не карьера, это цирк.
— Ты всё понимаешь неправильно, — он шептал уже отчаянно. — Это же люди. Это же связи. Я же не могу…
— Можешь, — сказала я. — Просто не хочешь.
Он схватил меня за рукав.
— Оля, ну пожалуйста. Вернись. Извинись. Скажи, что случайно. Помоги. Ну как я буду?
Я посмотрела на его руку на моём рукаве. На то, как он держит. Не сильно, но цепко. Как будто я вещь, которую нельзя отпускать, пока не закончится вечеринка.
— Дим, — сказала я, — я правда устала.
— Ты всегда устала! — вырвалось у него. И тут он понял, что сказал лишнее, но было поздно.
Я аккуратно убрала его руку.
— Вот именно, — сказала я. — Всегда.
Я вышла в подъезд. На лестничной клетке пахло чужим борщом и кошачьим туалетом. Кто-то на третьем этаже жарил лук. Пахло так, как пахнет реальная жизнь, без начальников и «ради карьеры».
Я спустилась по ступенькам, медленно, чтобы не поскользнуться. На первом этаже бабушка с пятого тащила пакет с мусором.
— С наступающим, — сказала она.
— И вас, — ответила я.
На улице было тихо. Двор уже выдохся после праздников. Лёд под ногами хрустел. Я дошла до кинотеатра у торгового центра, купила билет на ближайший сеанс, не глядя, что за фильм. Мне было всё равно. Мне нужно было два часа, где никто не попросит улыбаться.
В зале было тепло. Я села в середину, достала телефон. Там уже было десять сообщений от Димы. «Оля, вернись». «Ты что творишь». «Они сейчас уйдут». «Лариса в истерике». «Андрей Павлович молчит». «Ты понимаешь, что ты наделала». «Я тебя прошу». «Мы поговорим». «Оля». «Оля!!!»
Я выключила звук. Положила телефон экраном вниз. И впервые за долгое время почувствовала, что мои плечи не подняты к ушам.
Фильм оказался какой-то глупый, про людей, которые всё время бегают и кричат. Я даже усмехнулась: у них хотя бы сценарий. У меня сегодня тоже, похоже, был сценарий, только я из него вышла.
Когда сеанс закончился, я не пошла домой сразу. Я вышла на улицу и постояла у витрины, где продавали попкорн. Пахло сладким. Я купила себе маленький стакан, потому что захотелось. Не потому что кто-то разрешил.
Дома было темно. Я открыла дверь своим ключом, тихо.
На кухне стояли контейнеры с доставкой. Пицца. Суши. Дима явно выкручивался. На столе лежала пачка соли, разорванная, как улика.
Дима сидел на табуретке и смотрел в телефон. Когда услышал дверь, поднял голову. Лицо у него было такое, будто он весь вечер держал улыбку, а теперь она отвалилась.
— Они ушли, — сказал он.
— Я рада, — ответила я и сняла куртку.
— Оля, ты понимаешь, что ты сделала? — он говорил тихо, чтобы не разбудить соседей. Но в этой тишине было больше злости, чем в крике. — Андрей Павлович… он такой человек. Он не любит…
— А я не люблю, когда меня ставят к плите как условие твоей карьеры, — сказала я.
Дима сглотнул.
— Это была случайность? — спросил он. — Или ты специально?
Я посмотрела на его лицо. Он ждал честности. Но не той честности, которая про меня. Он ждал честности, которая его спасёт.
Я открыла холодильник. Там стояла моя миска с салатом, которую я не успела поставить на стол. Курицы не было. Противень, видимо, выкинули или отмыли. Я достала салат, поставила на стол.
— Я правда устала быть удобной, — сказала я. — Вот и всё.
— Это не ответ, — Дима стукнул пальцами по столу. Один раз. Как начальник. Не громко, но показательно. — Ты разрушила всё из-за каприза.
Я взяла вилку и стала есть салат прямо из миски. Не потому что так вкуснее. Потому что мне не хотелось сервировать. Я больше не хотела играть в красивую картинку.
— Из-за каприза ты сегодня привёл их, — сказала я, жуя. — Ты обещал тихий вечер. Ты соврал. Ты поставил меня перед фактом. И потом сказал: «Молчи и улыбайся». Это не просьба. Это приказ.
— Я не приказывал, — он попытался возразить. — Я просто… ну ты же понимаешь, как это работает.
— Я понимаю, как это работает, — сказала я. — Ты работаешь, а я должна быть фоном. Улыбчивым. Молчаливым. Чтобы тебя оценили.
Он смотрел на меня и, кажется, впервые видел, что я не просто «жена», которая «потом остынет». Я не кричала. Я не хлопала дверью. Я просто сидела и ела салат в тишине.
— И что теперь? — спросил он.
Я поставила вилку в миску.
— Теперь ты сам решаешь, — сказала я. — Либо ты строишь карьеру без моего унижения. Либо ты строишь её один.
Дима хотел что-то сказать. Потом посмотрел на стол, на доставку, на соль, на миску с салатом. Он явно прокручивал вечер. Своё «ради карьеры». Моё «в кино».
— Я… — он начал и замолчал.
Я встала, помыла руки. Медленно. Вода была тёплая. Я вытерла руки о полотенце и повесила его ровно. Это было важно: повесить ровно. Чтобы хотя бы что-то было на своём месте.
— Я спать, — сказала я.
— Оля, — Дима позвал.
Я остановилась в дверях.
— Я завтра поговорю с ним, — сказал он. — Скажу, что… ну, что соль… что ты случайно.
— Говори что хочешь, — ответила я. — Только больше не говори мне «улыбайся ради меня».
Он кивнул. Не уверенно. Как человек, который не уверен, что сможет.
Я ушла в спальню. Легла и уставилась в потолок. Соседи сверху топали, кто-то двигал стул. Обычные звуки. Живые. Я подумала: вот так и должно быть. Дом должен быть местом, где ты можешь молчать, потому что тебе спокойно, а не потому что тебе приказали.
Телефон завибрировал. Сообщение от Димы, хотя он сидел в соседней комнате: «Прости».
Я не ответила сразу. Я просто повернулась на бок и подтянула одеяло. Ткань была прохладной, потом стала тёплой.
И впервые за этот вечер я подумала не о том, что он скажет начальнику. А о том, что я завтра куплю себе билет в кино снова. Если захочу. И без горы соли. Просто потому что мне можно.