— Ты чего так рано огурцы достала? — Саша сунул нос в холодильник и тут же убрал. — Там же ещё… ну, к празднику.
— Это не огурцы, это выживание, — сказала я и, не поднимая головы, продолжила резать сыр. Ломтики получались то толще, то тоньше, как будто рука сама решала, насколько мне сегодня можно быть аккуратной.
Мы собирались провести каникулы тихо. Я прямо эту тишину планировала: пижама, сериал, один раз выйти за хлебом, чтобы было чувство, что я живу в обществе, а не в пледе. Утром — кофе, вечером — мандарины. И никаких «давай заедем на минутку». Никаких.
Я даже купила новые мягкие штаны, которые в приличных местах называются «домашний костюм», а на деле это форма капитуляции. На кухне стояли мои заготовки: салаты в контейнерах, маринованные грибы, банка с оливками, которые я откладывала специально — «к празднику», как будто праздник нельзя устроить в среду в два часа дня без повода.
Телефон зазвонил, когда я уже расставляла тарелки в сушилку, чтобы они выглядели, будто я хозяйка, а не человек, у которого дома два дня стоял один стакан и одна ложка.
— Алло, — сказала я осторожно, потому что осторожность в декабре — это почти религия.
— Насть! — голос Лены был бодрый, как реклама детского утренника. — Мы к вам на все каникулы!
Я даже не сразу поняла смысл. В голове щёлкнуло что-то бытовое: как выключатель в подъезде, который не всегда включается с первого раза.
— В смысле… на все? — я попыталась говорить ровно. — На какие «все», Лен?
— Ну на новогодние, — как будто я спросила, что такое Новый год. — Мы уже выезжаем. Дети так хотят в город! В городе же детям интереснее, ты сама понимаешь.
У меня пальцы сами нашли край полотенца на плите. Я теребила его, пока он не скрутился в тонкую верёвочку.
— Лена, мы… — я посмотрела на Сашу. Он как раз наливал воду в чайник и делал вид, что не слышит. Это у него талант: слышать и не слышать одновременно. — Мы не обсуждали.
— Да чего обсуждать? — Лена засмеялась. — Саша сказал: «Приезжай, конечно». Он же брат, ну. Мы же семья. Не будем же мы сидеть в своей деревне. У нас там… тоска. А у вас огоньки, катки, ТЦ. Дети хоть людей посмотрят.
Я ещё раз посмотрела на Сашу. Он почувствовал взгляд, поднял брови, как будто я ему просто показываю новую кружку.
— Саша сказал? — переспросила я в трубку, будто слово «сказал» можно было повторить так, чтобы оно стало другим.
— Ну да! Ладно, мы через час будем. Ты там не переживай, мы вообще непривередливые. И… — она понизила голос, хотя вокруг неё, видимо, орали дети. — Слушай, мы не с пустыми руками. Я салатик привезу.
Я отключила вызов, не попрощавшись. Телефон остался в руке, как горячая картошка.
— Ты сказал? — спросила я.
Саша вздохнул заранее, как будто я сейчас начну читать лекцию по теме «ответственность в браке».
— Да она просто… она так сказала. Ну, она звонила, спрашивала, как мы. Я сказал: «Приезжайте как-нибудь». Это же обычная фраза.
— «Как-нибудь» и «на все каникулы» — это разные слова, — я открыла холодильник и уставилась внутрь. Там было тихо. Холодильник не спорил. Он просто работал.
— Ну не выгонять же, — Саша пожал плечами. — Дети же.
Когда говорят «дети же», это как «погода же»: спорить бессмысленно, всё равно намокнешь.
Я достала из холодильника контейнер с оливье. Поставила на стол. Потом ещё один. Потом банку грибов. Просто чтобы посмотреть, сколько у меня было контроля над жизнью до этого звонка.
— Я хотела каникулы… — начала я и сама услышала, как жалко это звучит.
— Настя, ну ты же дома, тебе какая разница, — сказал Саша. И тут я поняла, что разница — не про людей. Разница про то, что «дома» у меня сейчас было в голове, а не на квадратных метрах.
Через час в прихожей стало тесно. Сначала — Лена, в пуховике, с румянцем, как будто она только что сбежала с рекламы майонеза. Потом — двое детей. Один сразу побежал в комнату и закричал: «Ого, телевизор большой!» Второй скинул ботинки так, что один улетел под тумбу, а другой встал вертикально, как символ самостоятельности.
— Насть! — Лена обняла меня быстро, по-деловому, без паузы. — Ой, у вас тепло! Саша, помоги сумки! Дети, не трогайте кота! Это не кот? Ну ладно.
Саша уже тащил чемодан, который выглядел так, будто они приехали не на каникулы, а на ПМЖ.
— Мы ненадолго, — сказала Лена и тут же добавила: — То есть, ну… как получится.
Дети зашуршали пакетами. Где-то за дверью комнаты что-то упало. Я пошла туда автоматически и увидела, что младший держит в руках мою коробку с ёлочными игрушками.
— Осторожно, — сказала я, и это прозвучало не как просьба, а как попытка сохранить хотя бы стекло.
— Да он аккуратный, — отмахнулась Лена. — Он у нас вообще творческий.
«Творческий» — это когда дома нельзя оставлять кружку на столе, потому что её превращают в барабан.
Вечером Лена сказала:
— Ой, давайте как люди. Вы чего, будете сидеть и смотреть, как в телевизоре? Надо по-человечески. Праздник же.
— Праздник же… — повторила я, как попугай, и сама не поняла, почему меня это слово так раздражает. Потому что до праздника было ещё несколько дней, а у меня — заготовки. Я, как нормальный взрослый человек, делала всё заранее, чтобы потом не носиться.
— Настя, ну не жадничай, — улыбнулась Лена. — Ты же сама всё равно бы это съела.
«Не жадничай» она произнесла легко, как «передай соль». И в этот момент я почувствовала, как во мне что-то сжалось, но не в груди, а где-то под лопатками, как будто я таскала тяжёлые сумки.
Я достала грибы. Оливье. Сыр. Колбасу. И, как ни странно, никто не сказал «спасибо». Лена сказала:
— О, грибочки! Саша их любит. Давайте, дети, по чуть-чуть. Только не ковыряйтесь.
Дети ковырялись.
Саша сидел довольный. Он включил музыку. Он рассказывал что-то про работу, про «дела закрыл перед праздниками». Ему нравилось быть хозяином дома, когда в доме шумно. Тогда не слышно собственных мыслей.
Лена достала свой «салатик» — пластиковую миску с чем-то белым и кислым, что выглядело так, будто его придумали, чтобы занять место в сумке.
— Это полезный, — сказала она. — С йогуртом. Дети едят только такое.
Дети, разумеется, йогуртовый салат не ели. Они ели мои грибы и колбасу, потому что это «вкусно», а полезное — это когда мама смотрит.
— А где у вас конфеты? — спросил старший, уже с полным ртом.
Я машинально открыла шкаф. Там лежали коробки с конфетами, которые я купила на подарки. Я подписала их мелким почерком, чтобы не перепутать. «Маме», «Тёте Вале», «На работу». Теперь подписи выглядели как смешная попытка контролировать реальность.
— Вот, — сказала я и выдала одну коробку.
Лена даже не спросила, для кого. Она вскрыла коробку ногтем и высыпала конфеты в вазу.
— Ну а как, — сказала она. — Дети же.
Опять.
К девяти вечера мой стол выглядел так, будто у нас уже был Новый год, потом Старый Новый год, потом чьи-то именины. Контейнеры опустели. Банка грибов была почти пустая, и в ней плавали одинокие кусочки, которые никто не хотел доедать, потому что «уже наелись».
Я смотрела на это всё и чувствовала странное: не злость, а как будто меня тихо обокрали, пока я была дома.
— Насть, у тебя так уютно, — сказала Лена, развалившись на диване. — Прям как у людей.
«Как у людей» — это было вообще-то про меня. Я и так была человек. Но почему-то сейчас мне хотелось выйти на лестничную площадку и постоять там, где пахнет чужими котлетами и полиролью, просто чтобы было тихо.
— А где вы спать будете? — спросила я, потому что если не задавать практические вопросы, то начнутся внутренние.
— Да мы где-нибудь, — Лена махнула рукой. — Дети со мной, Саша на кухне может, он не гордый. Или вы на кухне, а мы в комнате. Ой, как решим. Мы непривередливые.
Саша улыбнулся:
— Да нормально, Настюш. Разберёмся.
Я пошла на кухню, взяла губку и начала мыть посуду. Хотя посуда могла подождать. Но мне нужно было действие, которое не обсуждают. Вода бежала. Губка скользила по тарелкам. Я тёрла одну вилку так долго, будто это была единственная вещь, за которую я ещё отвечаю.
Сзади вошёл Саша.
— Ты чего молчишь? — спросил он тихо, как будто мы в больнице.
— Я не молчу. Я мою посуду, — сказала я и почувствовала, что голос у меня ровный, даже слишком.
— Ну они же… — начал он.
— Только не надо, — сказала я и выключила воду. Резко. В кухне стало слышно, как в комнате дети визжат от мультика. — Не говори «они же». Я поняла. Дети. Семья. Каникулы. В городе интереснее. Я всё поняла.
Саша замялся. Он смотрел на мои руки. На пальцах кожа уже чуть побелела от воды, как всегда зимой.
— Ты что, правда злишься из-за еды? — спросил он. И тут я поняла, что мы говорим на разных языках. Для него это было «еда». Для меня это было «моё».
— Не из-за еды, — сказала я. — Из-за того, что меня никто не спросил. Из-за того, что у меня был план. Хоть какой-то. И он исчез за один звонок. И за один вечер.
Саша поднял глаза, и в них было что-то вроде усталости.
— Ну а что я должен был сделать? Сказать сестре «не приезжай»?
— Да, — сказала я. И сама удивилась, как легко это слово вышло. — Или сказать: «Давай на пару дней, но мы обсудим». Или хотя бы спросить меня. Это не сложно, Саш. Это два предложения.
Он молчал. Потом сказал:
— Ты же всё равно бы согласилась.
— А вот это самое обидное, — сказала я. — Ты даже не проверил.
Я снова включила воду, потому что если не включить, я начну говорить лишнее. А лишнее — это когда потом два дня ходишь по квартире и не можешь найти себе лицо.
На следующий день Лена встала в семь утра и устроила завтрак, как будто она хозяйка. Гремела кастрюлями, искала «где у вас сахар», открывала шкафы.
— Насть, у тебя сковородка классная, — крикнула она. — Мы такую тоже хотим. Саша, ты слышишь? Запомни!
Саша, конечно, слышал. Он сидел с телефоном и смеялся над каким-то видео.
Я стояла в дверях кухни и смотрела на свою сковородку, на свой сахар, на свои заготовки, которые превратились в вчерашний вечер. И поймала себя на странной мысли: я не хочу, чтобы они уходили в скандале. Мне не нужен взрыв. Я хочу, чтобы меня наконец заметили. По-настоящему.
Я дождалась момента, когда дети ушли в комнату, и сказала Лене:
— Лен. Давай договоримся. Вы у нас не «на все каникулы». Вы у нас на три дня. До воскресенья.
Лена застыла со столовой ложкой в руке. Ложка капала кашей на плиту, и эта каша медленно расползалась, как неловкость.
— В смысле? — она повернулась. — Ты что, выгоняешь нас?
— Я не выгоняю, — сказала я, и сама удивилась, что у меня не трясутся руки. — Я устанавливаю рамки. Мы не обсуждали ваш приезд. Мне тяжело, когда в доме четыре человека и никто не спрашивает. Три дня — нормально. Дальше — нет.
Лена посмотрела так, будто я сказала, что теперь вход в квартиру по пропускам.
— Саша! — крикнула она. — Ты это слышишь?
Саша пришёл, сонный, в домашних штанах, и сразу стал мужчиной между двумя женщинами. Он стоял и молчал секунды три, которые были очень длинными.
— Настя, ну… — начал он.
Я посмотрела на него так, что он замолчал сам.
— Саша, — сказала я спокойно. — Я не ругаюсь. Я говорю. Если ты сейчас скажешь «ну потерпи», я правда не знаю, что мы будем делать дальше.
Это было не угроза. Это было, как сказать: «в квартире течёт труба». Либо чинить, либо потом всё равно чинить, но уже с водой по щиколотку.
Саша сглотнул.
— Лена, — сказал он наконец, и голос у него стал другим, взрослым. — Давай правда на три дня. Мы… мы не готовы на все.
Лена открыла рот, потом закрыла. Потом сказала:
— Офигеть. Вот так вот. Родные люди.
— Родные люди не приезжают без спроса, — сказала я. И впервые за эти сутки почувствовала, что у меня внутри чуть-чуть освободилось место.
Лена долго молчала, потом резко начала собирать ложки, как будто это было важное дело.
— Ладно, — сказала она. — Три дня, так три дня. Только детям ничего не говорите. Они же.
Я улыбнулась краем губ, потому что это «они же» теперь звучало почти смешно.
— Не переживай, — сказала я. — Детям скажем, что вы поедете гулять в свой город. Там тоже люди.
Лена фыркнула, но уже без прежней уверенности.
И я пошла к холодильнику, открыла дверцу и посмотрела на пустые полки. Странно, но мне стало легче от этой пустоты. Как будто наконец всё было честно: нет заготовок, нет иллюзий, что можно пережить каникулы в пижаме, если не умеешь говорить «нет».
Саша подошёл и тихо спросил:
— Закажем что-нибудь? Пиццу?
— Закажем, — сказала я. — Только так, чтобы всем хватило. И чтобы никто не говорил «мы непривередливые».
Он кивнул, и в этом кивке было больше извинения, чем во всех его вчерашних «ну не выгонять же».
Из комнаты донёсся смех детей. Лена что-то ворчала. Жизнь продолжалась, как всегда: громко, тесно, с пятнами каши на плите.
Но в этой жизни у меня теперь была маленькая вещь. Не праздник. Не заготовки. Не идеальные каникулы.
Право спросить.
И право ответить.