Свет в гостиной был слишком ярким, каким-то операционным. Марина стояла у стола с закусками, рассматривая крошечное канапе с семгой. Рыба заветрилась по краям. Ей вдруг стало невыносимо жалко этот кусочек рыбы.
— Марин, ты чего зависла? — Глеб прошел мимо, обдав запахом дорогого парфюма и коньяка. Он похлопал её по плечу — слишком бодро, слишком механически. — Иди к нам, Костя такой анекдот травит.
Глеб был душой компании. Хозяин вечера, успешный юрист, обладатель идеальной белозубой улыбки. Марина смотрела, как он возвращается в круг друзей, как его рука привычно ложится на спинку кресла, в котором сидела Юля — их общая знакомая, дизайнер.
А потом Марина увидела это. Не взрыв, не театральный жест. Просто Глеб, продолжая смеяться над шуткой, большим пальцем левой руки дважды провел по обнаженному плечу Юли. Короткое, интимное движение. Юля не вздрогнула, не обернулась. Она лишь едва заметно подалась назад, вжимаясь в его ладонь.
Внутри у Марины что-то тихо щелкнуло. Как будто в старом радиоприемнике окончательно перегорела лампа. Звук голосов стал глухим, ватным.
Она не стала кричать. Она просто пошла на кухню.
Там было прохладно. На подоконнике сидел Паша — школьный друг Глеба. Паша всегда был «фоновым» персонажем: молчаливый, в неизменном сером джемпере, архитектор, который вечно что-то чертил в блокноте.
— Там лёд закончился? — спросил Паша, не оборачиваясь. — Там всё закончилось, — сказала Марина.
Она подошла к раковине и начала методично мыть пустой стакан. Тереть его губкой, смывать пену, снова тереть. Паша спрыгнул с подоконника.
— Марин, ты стекло протрешь насквозь. Что случилось?
Марина посмотрела на свои руки. Пальцы мелко дрожали. Она попыталась поставить стакан на сушилку, но промахнулась, и он со звоном покатился по столешнице.
— Глеб и Юля, — выдохнула она. — Это так… глупо. Они даже не прячутся толком. В собственном доме.
Паша помолчал. Он не стал говорить «я знал» или «тебе показалось». Он просто подошел и аккуратно убрал её мокрые руки от стакана.
— Пойдем на балкон. Там дышать можно.
Прошло три месяца. Жизнь Марины превратилась в череду механических действий. Собрать вещи Глеба в чемоданы (он плакал, клялся, что это «просто физиология», «кризис среднего возраста»). Сменить замки. Выкинуть общие фотографии.
Самым сложным было не предательство, а тишина. Квартира, рассчитанная на двоих, стала слишком большой.
Паша появился в её дверях через неделю после развода. Принес пакет с апельсинами и дрель. — Полки в прихожей давно провисли, — буркнул он вместо приветствия.
Он стал приходить по вторникам и четвергам. Иногда чинил кран, иногда просто молча пил чай, пока Марина рассказывала о работе. Он слушал по-особенному: не перебивал, не давал советов. Просто присутствовал, заполняя пустоту своим спокойным теплом.
Однажды вечером, когда они вместе собирали стеллаж из ИКЕА, Марина случайно задела его руку. Паша замер. В воздухе повисло то самое напряжение, которое невозможно подделать.
— Паш, ты же его друг, — тихо сказала она, глядя на неокрашенную доску. — Был другом, — ответил он. — Пока не понял, что он ни черта не ценит то, что у него есть. А я… я смотрел на тебя десять лет и молчал, потому что так правильно. А теперь мне плевать на «правильно».
Он поцеловал её — не как в кино, а неловко, задев носом щеку. От него пахло деревом и холодным ветром. И в этом было столько настоящей, невыдуманной жизни, что Марина впервые за долгое время почувствовала: она не сломана. Она просто меняет форму.
Глеб ворвался в её жизнь в пятницу вечером. Без звонка, воспользовавшись тем, что консьержка его знала и впустила.
Он стоял в дверях — помятый, в расстегнутом пальто, от него пахло баром и отчаянием. Марина в этот момент как раз накрывала на стол: они с Пашей собирались смотреть кино.
— Марин, хватит, — Глеб прошел в коридор, не снимая обуви. Грязные следы ложились на светлый ламинат. — Ну поиграли в гордость и хватит. Юля — это ошибка, душная, пустая кукла. Я домой хочу.
Марина застыла с вилками в руках. — Глеб, уходи. Ты здесь больше не живешь.
— Да брось, — он попытался обнять её за талию, привычным собственническим жестом. — Кто тебя еще так будет терпеть с твоими депрессиями? Я всё прощу, честно.
Из кухни вышел Паша. Он был в домашней футболке, с полотенцем через плечо. Глеб осекся. Его лицо вытянулось, глаза округлились.
— Ты? — Глеб выдавил нервный смешок. — Пашка? Ты серьезно? Ты приютил моего друга-неудачника, чтобы мне отомстить?
— Он не неудачник, — голос Марины был ровным, хотя сердце колотилось где-то в горле. — И он не «приютился». Он живет здесь. Спиной чувствуешь, как за тобой стоит человек, а не декорация.
— Да он же моль! — сорвался на крик Глеб. — Он же за всю жизнь слова громко не сказал! Марин, ты посмотри на него и на меня. Ты с ним со скуки умрешь через месяц. Паш, ты чего молчишь? Сказать нечего? Увела бабу у друга, герой?
Паша сделал шаг вперед. Он не сжимал кулаки, не принимал боевых поз. Он просто встал между Мариной и Глебом.
— Глеб, уходи по-хорошему, — тихо сказал Паша. — Ты не «друга» потерял. Ты человека потерял, которого не заслуживал. И если ты сейчас не выйдешь, я помогу.
— Ты? Поможешь? — Глеб двинулся на него, замахнулся для удара, скорее театрального, чем опасного.
Паша перехватил его руку. Спокойно, почти скучно, как перехватывают падающую кружку. — Не надо, Глеб. Будет некрасиво. Тебе же завтра в офис, лицо беречь надо.
Глеб дернулся, вырвал руку. Он посмотрел на Марину, ожидая увидеть в её глазах жалость или сомнение. Но Марина смотрела на грязные следы на ламинате.
— Я вызову клининг, — сказала она. — И за их услуги заплатишь ты. Уходи.
Когда дверь за Глебом захлопнулась, в квартире стало очень тихо. Марина прислонилась лбом к холодной стене.
— Ты в порядке? — Паша подошел сзади, но не касался её, давая пространство. — Я думаю о том, почему я раньше не замечала, какой он шумный, — прошептала она. — Столько шума из ничего.
Она повернулась к нему. Паша выглядел обычным — немного лохматым, с пятном от соуса на футболке. Но именно в этой обычности была какая-то высшая правда.
— У нас пицца остынет, — сказал он. — Черт с ней, с пиццей.
Марина подошла к нему и уткнулась лицом в его плечо. Впервые за много лет ей не нужно было казаться лучше, красивее или веселее, чем она есть. Ей было просто нормально. А это, как выяснилось, и было самым большим счастьем.
Утром Марина проснулась от звука работающей кофемашины. Она вышла на кухню и увидела Пашу. Он сидел за столом, обложенный чертежами, и одной рукой придерживал карандаш, а другой — чашку.
Она подошла сзади и обняла его за шею. На подоконнике стоял тот самый стакан, который она когда-то чуть не разбила. Теперь в нем стоял маленький кактус в горшочке — подарок Паши.
— Знаешь, — сказала она, вдыхая запах кофе. — Я всегда думала, что любовь — это когда искры, драма и фейерверки. — А на самом деле? — спросил он, не отрываясь от чертежа. — А на самом деле это когда тебе не страшно просто мыть вместе посуду.
Паша улыбнулся и накрыл её руку своей. За окном просыпался город, шумели машины, кто-то ругался на парковке, но здесь, в этой маленькой кухне, было тихо. И эта тишина больше не пугала.