— Слушай меня внимательно, — сказала Нина Сергеевна и не отпустила мою руку, хотя я уже сняла ботинок и потянулась за вторым. — Уйди, пока не поздно.
Она произнесла это на лестничной площадке, между нашей дверью и мусоропроводом. Там всегда пахло влажной пылью и чужими котлетами. Лифт где-то гремел, на этаж выше кто-то ругался по телефону.
Я замерла, держа шнурок в пальцах. Не потому что страшно, а потому что нелепо. Моя свекровь, которая три года учила меня «не держать обувь в коридоре» и «не ставить мокрую тряпку на батарею», вдруг говорит такое. Как будто мы в сериале.
— Нина Сергеевна, вы… — я попыталась улыбнуться. — Вы что придумали? Что значит «уйди»?
Она посмотрела в сторону нашей двери, как будто боялась, что глазок слушает.
— Не обсуждай. Просто уходи. Пока он не… — она сглотнула. — Пока не сделает то, что всегда делает.
— Он что, вам угрожал? — у меня в руках сама собой скомкалась бумажка от чека из «Пятёрочки». — Вы с ним поссорились?
— Мы не ссоримся, — сказала она резко. — Мы живём. Ты ещё не поняла, как это называется.
Она была в домашней куртке, в которой ходила выносить мусор, и на голове у неё торчал один бигуди, забытый. Обычно она бы стеснялась. А сейчас — нет. Она держала меня так крепко, что ногти впились.
— Нина Сергеевна, вы меня пугаете, — сказала я и осторожно высвободила руку. — Это невозможно. Мы с Игорем… нормально.
— Нормально, — повторила она с такой интонацией, будто это слово было из пластика. — Ладно. Я сказала. Дальше сама.
Она развернулась и пошла к лифту. Я смотрела ей в спину и чувствовала, как шнурок снова и снова выскальзывает из пальцев. Я пыталась завязать его бантиком, но получалось узлом.
Дверь нашей квартиры была закрыта. За ней, как всегда, работал телевизор. Игорь любил включать фон, даже когда не смотрел. У него это называлось «чтобы не было тишины».
Я вошла, поставила пакет на тумбу. В пакете звякнуло. Я купила банку оливок, потому что у нас заканчивались, и йогурт, потому что «вдруг завтра захочу». Я всегда покупала «вдруг». Как будто запас йогурта мог защитить от чего-то.
— Ты чего так долго? — крикнул Игорь из комнаты. — Там что, очередь?
— Нина Сергеевна… — начала я, но слова застряли. Я поняла, что не знаю, как это пересказать, чтобы не звучало глупо.
— Мама? — в его голосе сразу появилось раздражение. — Она опять лезла?
— Она просто… спросила, как дела.
Я прошла на кухню. Игорь уже стоял там, в футболке с вытянутым воротом, и открывал холодильник, как будто ожидал увидеть там что-то новое.
— Что купила? — спросил он.
— Оливки, йогурт, хлеб.
— Хлеб какой?
— Тот, который ты любишь. Нарезной.
Он хмыкнул, как будто я могла ошибиться даже в этом. Потом достал пиво и сделал глоток прямо из горлышка.
— Ты на работе сегодня опять задержалась? — спросил он.
— У нас отчёт.
— У вас у всех всегда отчёт, — сказал он и поставил бутылку на стол так, что она стукнула. — Знаешь, я устал. Я прихожу — дома пусто. Я один.
Я хотела сказать, что он сам предложил мне брать дополнительные смены, «чтобы быстрее закрыть кредит». Но я уже знала, что это бесполезно. Он не помнил свои предложения, если они потом не были ему выгодны.
— Я же стараюсь, — сказала я.
— Стараешься ты на работе, — он усмехнулся. — А дома ты как будто гость.
Я стала разбирать пакет. Достала оливки, поставила на полку. Потом переставила их на другую. Потом снова вернула. Руки были заняты, и от этого было легче. Когда руки заняты, не надо смотреть в лицо.
— У нас дома чисто, — сказал он. — Ужин есть, да?
— Я могу приготовить.
— «Могу», — он повторил. — Ты всегда «можешь». А делаешь когда?
Я поставила йогурт в холодильник и закрыла дверцу слишком резко. Она стукнула. Мне самой стало неприятно.
— Игорь, ты чего завёлся? — спросила я.
— Я не завёлся. Я говорю нормально. Ты просто не умеешь слушать.
Это было знакомо. Сначала он «говорит нормально». Потом начинает считать мои ошибки за последние полгода, как бухгалтер. Потом идёт в комнату и хлопает дверью. Потом — молчит. А вечером, когда я пытаюсь что-то обсудить, говорит: «Не сейчас».
Я вспомнила Нину Сергеевну на площадке. Бигуди. Ногти. И её «пока не поздно». И мне стало смешно. Смешно и стыдно.
Опасность от сына. От Игоря. Того самого Игоря, который вчера приносил мне мандарины и говорил: «Ты у меня умница». Того, который может поцеловать в затылок, когда я мою посуду, и сказать: «Я без тебя не могу».
В тот вечер он не хлопнул дверью. Он просто ушёл в комнату и включил телевизор громче. Я приготовила макароны. Долго мешала их в кастрюле, хотя они уже были готовы. Потом поставила тарелку ему на столик. Он не сказал «спасибо». Только спросил:
— А кетчуп где?
Я принесла кетчуп. Поставила рядом. Он начал есть, не поднимая глаз.
Нина Сергеевна не выходила из головы. Я пыталась представить, что именно она имела в виду. «То, что всегда делает». Что? Кричит? Обесценивает? Уходит? Это делают многие. Это неприятно, но не «уйди, пока не поздно».
Я легла спать поздно. Игорь лежал рядом, спиной ко мне. Он всегда так лежал после ссор, даже маленьких. Я долго смотрела на его затылок. На волоски на шее, которые он не давал мне подровнять, потому что «это мужская стрижка, не лезь».
Я хотела разбудить его и спросить: «Что с тобой? Что у тебя внутри?» Но я не разбудила. Я просто перевернулась на другой бок и лежала, пока не устала лежать.
На следующий день всё было как обычно. Утром я варила кофе, он искал носки. Потом сказал: «Дай тысячу на бензин». Я дала. Потому что легче дать тысячу, чем объяснять, что «у меня тоже деньги не из воздуха».
На работе я поймала себя на том, что пять раз открывала приложение банка. Смотрела на остаток. Смотрела на кредит. Смотрела на перевод на Игоря. И снова закрывала. У меня была привычка: когда тревожно, я проверяю цифры. Как будто цифры могут успокоить.
Вечером я зашла к Нине Сергеевне. Мне было неловко. Я взяла с собой пирожки из кулинарии. Дурацкий жест, но без него я не знала, как говорить.
Она открыла дверь сразу. Как будто ждала.
— Зайдёшь? — спросила она.
— Я ненадолго.
У неё в квартире было жарко. Воняло жареным луком. На столе лежала стопка платёжек и очки.
— Вы вчера… — начала я.
— Я вчера сказала, — перебила она. — Ты не услышала.
— Я услышала, но… Нина Сергеевна, вы же понимаете, как это звучит?
Она сняла очки и протёрла их краем халата. Руки у неё дрожали.
— Я понимаю, — сказала она. — Поэтому и говорю шёпотом. Потому что если скажу громко, ты побежишь к нему. А он… он умеет делать лицо. У него от отца.
— Вы о чём? — у меня пересохло во рту.
Она встала и пошла к шкафу. Открыла верхний ящик. Достала папку. Старую, из тех, что продают в канцтоварах по скидке.
— Смотри, — сказала она и положила на стол.
В папке были копии каких-то документов. Квитанции. Письма. И один лист, на котором было написано «Исполнительное производство». Я не сразу поняла, что это. Потом увидела фамилию Игоря.
— Это что? — спросила я.
— Долги, — сказала она. — Он мне не говорил. А я узнала. Пришло письмо. Он его перехватил, думал, я не замечу. А я заметила.
Я листала бумаги и ощущала, как пальцы становятся липкими. Не от грязи. От пота.
— Он брал микрозаймы? — спросила я.
— И не один, — Нина Сергеевна села. — И это не всё. У него… — она замолчала, словно искала слово, которое не звучало бы страшно. — У него характер такой. Он когда прижат, он не думает. Он берёт.
— Но он же работает, — сказала я, и это прозвучало как оправдание.
— Работает, — кивнула она. — И всё равно не хватает. Потому что там не про «хватает». Там про то, что внутри дырка. И он её затыкает чем попало.
Она посмотрела на меня усталыми глазами.
— Ты думаешь, я тебя не люблю? Думаешь, я просто свекровь из анекдота? — сказала она. — Мне легче было бы ненавидеть тебя. Но я вижу, как ты живёшь. Как ты ему всё отдаёшь. А он это принимает как должное. И когда ты перестанешь отдавать… он не скажет «ладно». Он будет брать по-другому.
Я сидела и держала лист с долгами. Он дрожал. Лист, не я. Я старалась не двигаться.
— Он вам что-то делал? — спросила я тихо.
Нина Сергеевна долго молчала. Потом встала, подошла к окну и поправила штору.
— Он мне ничего не делал, — сказала она наконец. — Он умеет быть хорошим. Пока ему удобно. А потом… — она повернулась. — Потом он становится другим. Я это видела. Не на себе. На его отце. И на одном человеке, про которого мы в семье не говорим.
Я вспомнила, как Игорь однажды в машине ударил кулаком по рулю так, что звук был как выстрел. Тогда он просто не мог найти парковку. Потом улыбнулся и сказал: «Извини, нервы». Я тогда тоже сказала: «Да ладно». Потому что так проще.
— Уйди, — повторила Нина Сергеевна. — Пока ты ещё можешь уйти спокойно. Пока ты не беременна. Пока ты не подписала что-то, что он тебе подсунет. Пока ты не проснёшься однажды и не поймёшь, что твой паспорт лежит у него.
Я подняла глаза.
— Он не… — я осеклась. Я хотела сказать «он не такой», но слова не вышли. Потому что я уже не была уверена.
— Ты можешь не верить, — сказала она. — Но бумаги — это не фантазия. И ещё. Он сейчас… — она замялась. — Он что-то затеял. И ты ему нужна.
— В каком смысле?
— Он говорил по телефону вчера. Я слышала. Он думал, что я не слышу. Он всегда думает, что я глухая, — она усмехнулась без радости. — Он сказал: «Она подпишет, куда денется». Поняла?
У меня внутри всё стало пустым. Как в холодильнике после того, как ты выбросил старые продукты и забыл купить новые.
— Я поговорю с ним, — сказала я и сама услышала, что это звучит как привычка. Как автоматическая фраза.
— Поговоришь, — кивнула она. — И он тебе скажет, что я сумасшедшая. Что я завидую. Что я хочу разрушить. И ты ему поверишь. Потому что так удобнее. Потому что тогда можно продолжать жить так, как ты привыкла.
Я встала. Пирожки лежали на столе, забытые. Я даже не сказала «приятного аппетита». Я просто ушла.
Дома Игорь был в хорошем настроении. Это насторожило сильнее, чем если бы он был злой.
— О, пришла, — сказал он. — Слушай, у меня к тебе вопрос.
Я сняла куртку. Повесила её на крючок. Потом перевесила на другой, потому что показалось криво. Пальцы плохо слушались.
— Какой вопрос? — спросила я.
— Нам надо кое-что оформить, — сказал он и прошёл на кухню. — Не напрягайся. Это формальность.
Он достал из папки несколько листов. Разложил на столе. Сверху — ручка. И поставил чайник.
— Что это? — спросила я.
— Доверенность, — сказал он, как будто это слово должно было успокоить. — Мне надо, чтобы ты… ну, подписала, что согласна на… — он махнул рукой. — Там по машине. Я хочу взять новую, а на меня не дают, потому что у меня кредит. А на тебя дадут. Ты же у меня чистенькая.
Он улыбнулся. Улыбка была ласковая. Такая, от которой раньше у меня внутри что-то таяло. А сейчас я просто почувствовала, как у меня вспотели ладони.
— На меня дадут кредит? — уточнила я.
— Да это не кредит, — он сразу заговорил быстрее. — Это рассрочка, понимаешь? И платить буду я. Просто на тебя оформим, чтобы процент нормальный.
Я посмотрела на бумаги. Там было много мелкого текста. Я попыталась читать, но буквы расползались. Я не знала юридических слов. Я знала только одно: Нина Сергеевна сказала «она подпишет». И вот он сидит, ставит ручку, кипятит чайник, как будто это вечернее развлечение.
— Я хочу прочитать, — сказала я.
Игорь улыбнулся чуть шире, но в глазах что-то поменялось. Как будто выключили мягкий свет.
— Читай, — сказал он. — Только долго не тяни. Я завтра поеду.
Я взяла лист. Села. Начала читать. И сразу поняла, что это не «по машине». Там было про поручительство. Про ответственность. Про то, что если он не платит, платит тот, кто подписал. То есть я.
— Это поручительство, — сказала я.
— Ну да, — он пожал плечами. — А что? Мы же семья.
— Игорь, — я положила лист обратно. — У тебя долги?
Он на секунду замер. Потом рассмеялся.
— Какие долги? Ты чего? Мама опять тебе в голову насыпала?
— У тебя есть исполнительное производство, — сказала я. Слова звучали чужими, но я их произнесла. — И микрозаймы.
Он перестал смеяться. Встал. Подошёл к столу. Взял лист и резко сдвинул его к себе.
— Ты лазила в моих бумагах? — спросил он тихо.
— Нет, — сказала я. — Мне показали.
— Кто?
Я молчала. Я не хотела говорить «твоя мать». Не потому что защищала её. Потому что тогда он переключится на неё и забудет про главное. Он умел так делать.
— Не важно, — сказала я.
Он наклонился ближе. Я почувствовала запах пива, хотя он ещё не пил. Может, пил. Я просто не заметила.
— Слушай, — сказал он. — Ты сейчас устроишь истерику, да? Из-за бумажки?
Я не ответила. Я сидела и смотрела на ручку. Обычная синяя ручка. Такая же, как на работе.
— Я тебе нормально предлагаю, — продолжил он. — Мы берём машину, я работаю, всё выплачиваю. А ты… ты опять начинаешь.
— Я не подпишу, — сказала я.
Эта фраза прозвучала тихо. Но в ней было что-то новое. Как будто внутри меня появилась кость, которой раньше не было.
Игорь выпрямился.
— Не подпишешь? — переспросил он. — Ты серьёзно?
— Да.
Он молчал. Потом резко взял чайник и поставил его на плиту так, что вода плеснула на конфорку. Зашипело.
— Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? — спросил он.
— Я понимаю, что это на меня, — ответила я. — И что ты мне не сказал правду.
Он подошёл к окну, открыл его. Холодный воздух ударил в кухню. Я сидела в футболке и почувствовала, как по спине побежали мурашки.
— Ты мне не доверяешь, — сказал он, не оборачиваясь.
— Я хочу доверять, — сказала я. — Но ты скрываешь.
Он резко повернулся.
— Ты думаешь, я враг тебе? — спросил он. — Ты думаешь, я хочу тебя подставить?
Я молчала. Потому что не знала, что ответить. Любое слово могло стать топливом.
Он шагнул ближе. Я почувствовала, как колени сами собой поджались под стул.
— Ты подпишешь, — сказал он. Уже без вопроса. — Потому что иначе я… — он остановился. Вдохнул. — Потому что иначе нам не о чем говорить.
Я встала. Стул скрипнул. Руки сами потянулись к раковине. Я начала переставлять кружки. Они стояли нормально, но мне нужно было что-то делать.
— Мне надо подумать, — сказала я.
— Ты уже подумала, — ответил он. — С мамой.
Он схватил бумаги, скомкал один лист, потом расправил, как будто понял, что это важно.
— Завтра подпишешь, — сказал он и вышел из кухни.
Я осталась. Чайник шипел. Вода кипела. Я стояла и смотрела на пузырьки. Потом выключила плиту. И долго не могла нажать кнопку на ручке чайника, чтобы снять его. Пальцы не слушались.
Ночью он не лег рядом. Спал в комнате на диване. Телевизор был включён. Я лежала в спальне и слушала, как за стеной кто-то смеётся на каком-то шоу. Смех был громкий, искусственный, и от этого хотелось закрыть уши.
Я встала в три часа. Пошла на кухню. Открыла холодильник. Свет ударил в глаза. Я достала йогурт, который купила «вдруг». Открыла. Съела ложкой прямо из стаканчика. Йогурт был кислый. Я не заметила, что срок вчера закончился.
Я пошла обратно и увидела на столе мой паспорт. Он лежал рядом с его бумагами. Раньше я держала паспорт в ящике. Всегда. А тут — на столе. Как напоминание.
Я взяла его. Подержала в руках. Положила обратно. Потом снова взяла. И уже не положила.
Я тихо открыла шкаф. Достала сумку. Ту самую спортивную, в которой я носила форму. Начала складывать туда самое нужное. Зарядку. Трусы. Документы. Я делала это быстро, но аккуратно, как будто собиралась в командировку.
В коридоре я остановилась. Посмотрела на зеркало. Лицо было обычное. Не героическое. Просто уставшее.
Я надела куртку. Долго не могла попасть пуговицей в петлю. Руки дрожали. Я пыталась, снова и снова. Потом плюнула и застегнула молнию.
На цыпочках вышла. Закрыла дверь. Замок щёлкнул громко. Я замерла. Секунду слушала. За дверью — тишина.
Я спустилась по лестнице. Лифт был на девятом этаже, и ждать его не хотелось. На улице было холодно. Я вдохнула и почувствовала, что горло сразу сжалось.
Я набрала Нину Сергеевну. Она ответила почти сразу, будто не спала.
— Я ушла, — сказала я.
Она молчала.
— Куда? — спросила наконец.
— К Свете, — сказала я.
— Правильно, — сказала она тихо. — Только не возвращайся одна. И не верь словам. Он сейчас будет… — она вздохнула. — Он будет очень ласковый.
Я выключила телефон и пошла к остановке. Пальцы в перчатках были деревянные. Я не чувствовала их.
Он начал звонить утром. Сначала просто звонки. Потом сообщения.
«Ты где?»
«Ты что, совсем?»
«Вернись, поговорим».
«Ты что, маму слушаешь?»
Я не отвечала. Я сидела у Светы на кухне, пила чай и смотрела, как у неё на столе лежит детский альбом с наклейками. Света рассказывала что-то про школу, про сына. Я кивала, но слушала только половину.
К вечеру пришло другое.
«Ты разрушила всё».
«Я без тебя пропаду».
«Ты мне должна».
На слове «должна» я почувствовала, как внутри что-то холодное стало тёплым. Не от радости. От ясности. Он уже не про любовь. Он про удобство.
На следующий день он приехал к Свете. Я услышала звонок в домофон. Света посмотрела на меня и сразу всё поняла.
— Не открывай, — сказала она.
Он звонил ещё раз. Ещё. Потом начал стучать в дверь.
— Оля! — кричал он. — Оля, ты что творишь? Открой!
Я стояла в коридоре и держала в руках кружку, которую зачем-то принесла с кухни. Кружка была тёплая. Я держалась за неё, как за поручень.
— Оля, я тебя люблю! — кричал он.
Света подошла к двери и громко сказала:
— Уходи, Игорь. Здесь полиция рядом. У меня ребёнок.
Он замолчал на секунду. Потом сказал уже другим голосом, низким:
— Ты думаешь, ты спрячешься? Ты думаешь, я не найду?
Я почувствовала, как у меня внутри всё сжалось. Не «страшно». Просто тело стало маленьким. Как будто я пыталась стать меньше, чтобы меня не заметили.
Света взяла телефон. Набрала кого-то. Игорь ещё минуту постоял, потом ушёл. Мы слышали его шаги по лестнице. Громкие. Уверенные. Он специально топал.
После этого я не выходила одна. Света отвозила меня на работу и забирала. Я чувствовала себя глупо. Взрослая женщина, а как будто подросток, которого надо провожать. Но я молчала. Потому что лучше быть глупой, чем смелой не вовремя.
Через неделю я подала заявление на развод. И на запрет приближаться — Света настояла. Я сидела в отделении и заполняла бумажки. Ручка всё время скользила. Я переписывала одну строчку три раза, потому что буквы получались кривыми.
— Ты уверена? — спросил участковый устало.
— Да, — сказала я.
— Он бил?
Я помолчала. Потом ответила:
— Нет. Пока нет.
Он поднял глаза. Посмотрел на меня как на человека, который пришёл слишком рано, но правильно.
— Ладно, — сказал он. — Давайте оформим.
Нина Сергеевна позвонила через месяц. Я уже сняла комнату. Маленькую, с диваном и шкафом. Я купила туда новую кружку и новую сковородку. Это были мои первые покупки «для себя», а не «для нас». И мне было странно, что никто не комментирует размер сковородки.
— Как ты? — спросила она.
— Нормально, — сказала я. И это было правдой. Нормально — это когда ты не вздрагиваешь от каждого сообщения.
— Он… — она замолчала. — Он влез по уши. Всё рухнуло. Работа, долги. Он теперь на мне висит. Просит, требует. Я старая, а он… — она вздохнула. — Прости меня.
— За что? — спросила я.
— За то, что я родила такого, — сказала она тихо. — И за то, что ты в это попала.
Я не знала, что ответить. Я смотрела на свою новую кружку. На столе рядом лежали документы на развод. Я поставила кружку ближе к себе, как будто она могла поддержать.
— Вы меня предупредили, — сказала я.
— Я поздно, — ответила она.
— Нет, — сказала я. — Вовремя. Просто я не услышала.
Она помолчала.
— Ты молодец, что ушла, — сказала она. — Это… это сложно. Я бы в твоём возрасте не смогла.
Я не чувствовала себя молодцом. Я чувствовала себя человеком, который наконец-то перестал спорить с очевидным.
Новая жизнь не началась красиво. Не было «вдохнула и пошла». Было: платить за комнату, привыкать к тишине, учиться не ждать его шагов в подъезде.
Я долго просыпалась ночью и проверяла телефон. Потом снова засыпала. Потом снова просыпалась. Однажды я поняла, что не проверяю. Просто сплю.
Я стала ходить в бассейн. Не потому что «новая я», а потому что в воде голова становится пустой, и это приятно. В раздевалке женщины ругались на коммуналку, обсуждали кремы и мужей. Я слушала и понимала, что у каждой — своё. Просто кто-то привык держать это внутри.
На работе я впервые за долгое время отказалась от дополнительной смены. Начальница удивилась.
— Что, деньги не нужны? — спросила она.
— Нужны, — сказала я. — Но мне нужно ещё кое-что.
Я не объяснила. Не потому что секрет. Просто это было моё.
В один из вечеров я возвращалась домой и увидела, как соседка по коридору — девчонка лет двадцати — пытается открыть дверь, а ключ не подходит. Она ругалась, смеялась, звонила кому-то.
— Опять хозяйка замки поменяла, — сказала она, увидев меня. — Представляете?
Я остановилась. На секунду мне стало тесно в груди. Я сжала пакет в руке. В пакете был хлеб и яблоки.
— Представляю, — сказала я.
Она посмотрела на меня, как будто хотела спросить что-то ещё, но не спросила. Просто пожала плечами и ушла вниз по лестнице.
Я открыла свою дверь. Ключ подошёл. Замок щёлкнул. Внутри было тихо. Это была не страшная тишина. Просто тишина.
Я поставила пакет на стол. Разобрала покупки. Потом переставила банки со специями. Не потому что нервничаю. А потому что мне так нравилось. Паприка рядом с солью, лавровый лист рядом с перцем. Мелочь. Но это было моё решение.
Я налила себе чай. Села на диван. Посмотрела на телефон. Там не было сообщений от Игоря. И я не ждала.
И в какой-то момент я поймала себя на том, что думаю о завтрашнем дне не как о полосе препятствий, а как о расписании: работа, бассейн, зайти за молоком. Обычное. Простое.
Я вспомнила Нину Сергеевну и её шёпот на лестнице. «Уйди, пока не поздно».
Я тогда не услышала. Но я всё равно ушла. И оказалось, что «поздно» — это не дата и не возраст. Это момент, когда ты перестаёшь узнавать себя в зеркале. Когда ты живёшь так, будто тебя постоянно кто-то держит за руку и ведёт туда, куда ты не хочешь.
Я посмотрела на своё отражение в темном окне. Лицо было обычное. И впервые за долгое время мне не хотелось его поправлять.