Надежда Павловна любила свой быт так, как любят старую, удобную обувь. В её пятьдесят шесть жизнь наконец-то приняла форму идеально отглаженной наволочки: ровная, свежая, без лишних складок. Работа администратором в частной стоматологии научила её двум вещам: улыбаться даже тогда, когда хочется убивать, и виртуозно составлять графики.
Её график на этот вечер был безупречен: ванна с солью, маска для лица с эффектом лифтинга (хотя какой там лифтинг, когда гравитация работает без выходных) и новая серия детектива, где убийцу ловит красивая женщина-полковник с идеальной укладкой.
Звонок в дверь прозвучал ровно в тот момент, когда Надежда наносила на лицо зеленую жижу из тюбика.
— Кого там черт принес на ночь глядя? — пробурчала она, вытирая руки о полотенце. — Если это опять соседка снизу насчет труб, я ей эти трубы...
Она посмотрела в глазок. И застыла.
В подъездном полумраке, прислонившись к косяку, стоял Виталий. Её бывший муж. Человек-оркестр, непризнанный гений районного масштаба и, по совместительству, главный источник её нервного тика пятнадцать лет назад.
Надежда открыла дверь, не снимая цепочку.
— Виталик? Ты что, улицей ошибся? Филармония в центре.
— Надя... — голос у него был слабый, сценический, с легкой хрипотцой, которую он всегда включал, когда нужны были деньги. — Надя, открой. Мне плохо. Сердце.
Выглядел он и правда неважно. Потертое пальто (кажется, то самое, в котором он уходил в новую жизнь в 2010-м), шарф, намотанный как удавка, и пакет из «Ашана» в руке. Из пакета торчал батон и почему-то вантуз.
— У тебя для сердца «молодая и перспективная» есть, — отрезала Надежда, пытаясь закрыть дверь. — К ней и иди. Как её там? Муза?
— Выгнала, — выдохнул Виталий и сполз по косяку вниз, картинно прижав руку к груди. — Сказала, я не вдохновляю. Сказала, я старый. Надя, воды...
Надежда Павловна чертыхнулась. Оставить его умирать на коврике было нельзя — соседи увидят, полицию вызовут, потом объяснительные пиши.
— Заходи, горе луковое. Только разувайся! Я вчера полы мыла.
Виталий вполз в прихожую, оставляя за собой шлейф запаха дешевого табака и сырости.
— Давление сто сорок на девяносто. Космонавт, хоть завтра на орбиту, — резюмировала Надежда, снимая манжету тонометра. — Чего приперся-то?
Виталий сидел на её кухне, на её любимом стуле с мягкой подушечкой, и пил её чай с бергамотом. Зеленая маска на лице Надежды уже подсохла и начала стягивать кожу, придавая лицу выражение вечного скепсиса.
— Жить мне негде, Надюша, — Виталий откусил кусок батона прямо от целого, не дожидаясь ножа. — Квартиру я ей оставил. Благородно ушел. Как рыцарь.
— Как и.д.и.о.т ты ушел, — поправила Надежда. — Квартира эта была её мамы. Ты там просто прописан не был.
— Не суть! — махнул рукой Виталий, кроша на чистую скатерть. — Суть в том, что я на улице. Зима, холода, одинокие дома...
— Не пой, ради бога, голова болит, — поморщилась Надежда. — И что ты от меня хочешь? Денег нет. У меня кредит на зубы и кот на спецкорме.
— Приюти, — Виталий посмотрел на неё глазами побитого спаниеля. — На пару дней. Пока я с мыслями соберусь. Пока творческий кризис преодолею. Я же не чужой. Мы же пятнадцать лет...
— Пятнадцать лет ты пил мою кровь, а потом ушел искать вдохновение к маникюрше, — напомнила Надежда. — Нет, Виталик. Гостиница закрыта на переучет.
— Мама! — раздался голос из прихожей. Хлопнула дверь.
Надежда вздрогнула. Это была Ира, их дочь. Тридцать лет, ипотека, двое детей и характер — смесь бабушки-революционерки и самого Виталия в его лучшие годы.
Ира вошла на кухню и замерла.
— Папа? — глаза у неё округлились. — Ты что тут делаешь?
— Доченька! — Виталий вскочил, раскинув руки. — Кровинушка! Вот, пришел навестить родные пенаты. Мать, видишь, чаем поит. Скрипит, но поит.
Ира перевела взгляд на мать, сидящую в зеленой маске, потом на отца в драном свитере.
— Мам, что случилось?
— Папу твоего муза выставила на мороз, — устало сказала Надежда. — Просится на постой. Я говорю — нет.
— Мам, ну ты чего? — Ира нахмурилась. — Это же папа. Куда он пойдет? На вокзал?
— К тебе пусть идет, — парировала Надежда. — У тебя трешка.
— Мам, ты же знаешь, у нас Витька (муж Иры) и так нервный, еще и дети болеют. Куда нам папу? А у тебя тихо, спокойно, места много... Ну на недельку, мам! Он же отец! Он меня на руках носил!
— Один раз, — буркнула Надежда. — Когда пьяный из роддома забирал. И то чуть не уронил.
— Ну начинается! — Ира всплеснула руками. — Вечно ты старое поминаешь. Человек в беде! Мам, ну пожалуйста. Я буду продукты привозить. Ну не звери же мы!
Надежда посмотрела на эту коалицию. Дочь, у которой вдруг проснулся синдром спасателя (за чужой счет, разумеется), и бывший муж, который уже приглядывался к кастрюле с борщом.
— Три дня, — сказала она, чувствуя, как совершает роковую ошибку. — Три дня, Виталий. Пока не найдешь комнату или койко-место. И спишь на раскладушке. На диван не пущу, он новый.
— Святая женщина! — Виталий попытался поцеловать ей руку, но Надежда брезгливо отдернула ладонь. — Я тише воды, ниже травы. Буду стихи писать. Шедевры!
«Тише воды» закончилось ровно в шесть утра.
Надежда проснулась от звуков, напоминающих падение рояля с лестницы. Вскочила, накинула халат, вылетела в коридор.
На кухне Виталий, в одних трусах (семейных, в горошек — господи, где он их берет, такие уже лет двадцать не шьют?), пытался сварить кофе. Её кофе. Дорогой, молотый, который она покупала себе по праздникам.
Вся плита была засыпана коричневым порошком. Турка шипела, заливая конфорку пеной.
— О, Надюша! Доброе утро! — просиял он. — А я вот решил кофеек нам сварить. Только у тебя плита какая-то... сенсорная. Я нажал, а она как запищит!
— Ты зачем мою турку взял? — тихо спросила Надежда, глядя на пригоревшую пену. — У тебя руки из какого места растут, маэстро?
— Из сердца, Надя, из сердца! — патетично ответил Виталий. — Кстати, у тебя в холодильнике шаром покати. Ни колбаски, ни сыра. Только трава какая-то и кефир. Как ты живешь? Худеешь все? Тебе ж в твоем возрасте уже можно расслабиться. Кого тебе кадрить-то?
Надежда медленно выдохнула. «В твоем возрасте».
— В моем возрасте, Виталик, я хочу покоя. И чистой плиты. Убери за собой. И надень штаны. Здесь тебе не нудистский пляж.
Вечером, вернувшись с работы (смена была тяжелая, два скандальных пациента и сломавшаяся база данных), Надежда мечтала только об одном: тишине.
Но дома пахло жареным луком и... сигаретами?
В зале, на её новом диване (на который она запретила даже дышать), лежал Виталий. В обуви. Он смотрел телевизор на полной громкости и курил в открытую форточку, стряхивая пепел в её любимый цветок — спатифиллум.
— Ты что творишь?! — заорала Надежда, бросая сумку на пол.
— О, явилась хозяйка медной горы, — Виталий лениво повернул голову. — Надя, у тебя телевизор показывает одну ерунду. Я тут кабельное настроил, спорт нашел. Но пульт у тебя сложный, без пол-литра не разберешься.
— Ты куришь в квартире?! Я же просила! На балкон иди!
— Там холодно, Надя. Я же больной человек. Ты хочешь моей смерти?
— Я уже начинаю об этом мечтать, — честно призналась она. — Слезай с дивана! Ты в ботинках!
— Да чистые они, я по ковру не ходил, — отмахнулся он. — Слушай, тут Ирка заезжала, привезла пельменей. Я сварил. Но они магазинные, дрянь. Ты бы борща, что ли, наварила. Женщина в доме или кто?
Надежда села на стул. Руки тряслись.
— Виталий. Собирайся. Три дня отменяются. Проваливай сейчас же.
— Куда? — он сел, свесив ноги. Лицо стало серьезным. — Надя, не дури. У меня права есть.
— Какие права? — рассмеялась она нервным смехом. — Право на свинство?
— Мы в браке были двадцать лет, — Виталий почесал живот. — Имущество наживали. Я тут юристу знакомому позвонил. Он говорит, срок исковой давности можно восстановить, если были... вновь открывшиеся обстоятельства.
— Какие обстоятельства? Что ты ку-ку? Это давно известно.
— Не хами, Надежда. Я тут порылся в шкафчике... — он кивнул на сервант.
У Надежды похолодело внутри. В серванте, в нижней ящике, лежала шкатулка. Личная. Там хранились не драгоценности, нет. Там лежали письма. И фотографии. От Геннадия Петровича, врача из её клиники, с которым у них был... роман. Нежный, аккуратный, скрытый от всех роман. Геннадий Петрович был женат, но несчастлив, и эти письма были её маленькой тайной, её отдушиной.
— И что ты там забыл? — голос Надежды стал стальным.
— Да так, — Виталий усмехнулся, и в этой усмешке проступило что-то мерзкое, липкое. — Интересные письма пишет твой начальник. "Моя голубка", "жду встречи"... А жена его, Вера Ивановна, знает про голубку? Она ведь женщина строгая, может и скандал устроить. На работе. Уволят тебя, Надюша, за аморалку. В твоем-то возрасте работу искать сложно...
Надежда смотрела на него и не узнавала. Где тот нелепый поэт, который читал ей стихи про звезды? Перед ней сидел мелкий шантажист в грязных носках.
— Ты мне угрожаешь?
— Я предлагаю сотрудничество, — Виталий встал, подошел к столу и взял яблоко. — Я тут поживу. Годик-другой. Пока не встану на ноги. Ты меня кормишь, поишь, не пилишь. А письма... пусть лежат. В залоге.
Он смачно хрустнул яблоком.
— И кстати, Надя. Мне нужна прописка. Временная. Для работы нужно. Устроишь? Или мне Вере Ивановне позвонить? У меня и телефончик её нашелся, в записной книжке твоей.
В этот момент в кармане Виталия звякнуло. Он достал телефон.
— О, Ирка пишет. Спрашивает, как папа устроился. Написать ей, что мама меня выгоняет на мороз? Она расстроится. Давление у неё, сама знаешь.
Надежда Павловна молчала. В голове проносились варианты: убить его вантузом (слишком грязно), отравить крысиным ядом (слишком долго), выкинуть с балкона (слишком высоко тащить).
Она медленно подошла к серванту. Шкатулки на месте не было.
— Где она? — спросила она шепотом.
— Спрятал, — подмигнул Виталий. — В надежном месте. Ну так что, Надюша? Мир? Дружба? Жвачка? Или война? Но учти, на войне я — генерал. Я в армии каптером служил, знаю, как воровать и как прятать.
Надежда посмотрела на его самодовольное лицо, на крошки на полу, на пепел в цветке. И вдруг почувствовала странное спокойствие. То самое, которое бывает у хирурга перед сложной операцией.
— Хорошо, Виталий, — сказала она, и голос её звучал пугающе ровно. — Живи.
— Вот и умница! — обрадовался он. — А теперь, голубка моя, свари-ка пельмешков. Кушать-то хоцца.
Надежда пошла на кухню. Она достала кастрюлю, набрала воды. А потом достала телефон и быстро набрала сообщение. Не дочери. И не юристу.
Она написала Геннадию Петровичу.
«Гена, у нас ЧП. Срочно нужна твоя помощь. И помощь твоего брата».
Брат Геннадия Петровича работал начальником в СИЗО. И у него было очень специфическое чувство юмора. А еще он очень не любил, когда обижают хороших женщин.
Надежда поставила воду на огонь.
— Будут тебе пельмешки, Виталик, — прошептала она, бросая в воду соль. — С сюрпризом будут...
🚀 Финал без цензуры и сокращений уже доступен для Членов Клуба Читателей ДЗЕН https://dzen.ru/a/aU3FHpRswE7GXfFb