Телефон зазвонил ровно в восемь утра, когда Ирина только успела заварить себе чай. Она вздрогнула от резкого звука, чуть не уронив чашку. На экране высветилось имя сестры.
– Ира, ты сидишь? – голос Ольги звучал так, будто она бежала марафон. – Сядь немедленно! Он её сдаёт! Квартиру бабушкину сдаёт!
Ирина опустилась на стул, не веря услышанному.
– Что ты говоришь? Как сдаёт? Мы же в суд подали, оспариваем дарственную...
– Вот именно! А ему хоть бы хны! Нина Петровна, соседка бабушкина, только что звонила. Говорит, неделю назад приехали какие-то молодые люди с чемоданами, ключи от отца получили. Живут теперь в нашей квартире!
Ирина почувствовала, как внутри всё похолодело. Наша квартира. Та самая, где они с Олей росли, где бабушка Вера Ивановна пекла пироги с капустой по воскресеньям, где скрипел старый дубовый паркет в большой комнате. Два окна выходили во двор, третье, кухонное, на тихую улицу Советскую. Квартира на третьем этаже пятиэтажки, построенной ещё в шестидесятых. Их детство. Их память.
– Оль, а может, Нина Петровна ошиблась? Может, это друзья его какие?
– Да какие друзья! – почти закричала Ольга. – Она же видела, как риелтор приходил, документы показывал. Договор аренды! Представляешь? Пока мы с тобой по копеечке собираем на адвоката, он уже деньги гребёт за то, что не его!
Ирина закрыла глаза. Четыре месяца прошло с тех пор, как умер дядя Сергей, младший брат их отца. Дядя, которому бабушка за полгода до смерти якобы подарила квартиру. Дарственную оформили, когда у бабушки уже была деменция, когда она путала имена внучек, забывала, где живёт, не узнавала соседей. А через три месяца после смерти дяди Сергея их отец, Владимир Николаевич, как ни в чём не бывало заявил, что квартира теперь его. Мол, унаследовал от брата по закону. Никакого завещания дядя не оставил.
Сёстры тогда растерялись. Ольге пятьдесят два, Ирине сорок девять. Обе всю жизнь работали, обе честно тянули свои семьи. У Ольги свой дом в пригороде, но ипотека ещё висит. У Ирины квартира съёмная, потому что после развода ничего не осталось. И вот эта бабушкина квартира была для них не просто квадратными метрами. Это была последняя ниточка, связывающая их с матерью, с детством, с теплом. А теперь отец, с которым они и так почти не общались последние годы, спокойно отнимает у них эту память.
Две недели назад они наняли адвоката. Вскладчину. Александр Петрович Лебедев, сорок лет, юрист из небольшой фирмы «Фемида и Партнёры». Не звезда, но порядочный человек. Честный. Сказал сразу: дело непростое, но шансы есть. Нужно доказать, что бабушка в момент подписания дарственной не отдавала отчёта в своих действиях. Есть медицинские справки, заключение психиатра, показания соседей. Можно оспорить дарственную в суде, признать её недействительной. Тогда квартира вернётся в наследственную массу, и сёстры, как внучки, тоже получат свою долю.
Александр Петрович взял за ведение дела сто двадцать тысяч рублей. Для сестёр это были космические деньги. Ольга сняла с накоплений шестьдесят тысяч, которые копила на ремонт крыши. Ирина заняла у подруги двадцать, остальное наскребла из своей мизерной зарплаты библиотекаря. Платили адвокату в два этапа: половину сразу, половину после первого заседания.
– Оля, я сейчас оденусь и приеду к тебе, – тихо сказала Ирина. – Нужно всё обдумать. Может, позвонить Александру Петровичу?
– Уже звонила, – отрезала Ольга. – Он сказал, что это формально не запрещено. Пока квартира в собственности у отца, он может делать с ней что угодно. Хоть продать, хоть сдать. А мы только оспариваем. Понимаешь? Пока не докажем, он хозяин.
Ирина приехала к сестре через час. Ольга жила в небольшом доме на окраине города, в посёлке Заречный. Дом построили сами с мужем десять лет назад, ипотеку брали на двадцать лет. Муж, Виктор, работал прорабом, сейчас был на объекте. Дети давно разъехались. Сын в Москве, дочь в Петербурге. Навещали редко.
Когда Ирина вошла, Ольга сидела за кухонным столом, перед ней лежала распечатка объявления.
– Смотри, – сестра ткнула пальцем в лист. – Нашла в интернете. Агентство недвижимости «Ваш Дом». Улица Советская, дом двадцать три, квартира семнадцать. Трёхкомнатная, сорок восемь метров. Сдаётся за тридцать тысяч в месяц. Контактное лицо... наш папаша.
Ирина взяла листок. Фотографии не было, только описание. Но адрес совпадал. Их бабушкина квартира. Теперь сдаётся за тридцать тысяч.
– Тридцать тысяч... – повторила Ирина. – Каждый месяц. Оль, это же деньги немалые.
– Вот именно! – Ольга встала, прошлась по кухне. – Мы с тобой по сто рублей считаем, отказываем себе во всём, чтобы хоть как-то на адвоката насобирать. А он спокойно получает тридцать тысяч в месяц с нашей квартиры! И на что он их тратит, как думаешь?
Ирина молчала. Она уже догадывалась.
– На своего юриста! – выпалила Ольга. – Думаешь, отец сам в суд пойдёт? Да он же ничего не смыслит в законах! Он нанял кого-то. Нина Петровна говорила, видела, как к нему в гости приезжал мужчина с портфелем. Деловой такой, в костюме. Наверняка юрист.
– Но откуда у него деньги на юриста? – растерянно спросила Ирина. – У него же только пенсия.
– Вот именно! Откуда? От сдачи квартиры! Нашей квартиры! Он на наши же деньги себе защиту покупает!
Ирина почувствовала, как внутри закипает злость. Несправедливость этой ситуации била по самому больному. Они, две дочери, честно работающие всю жизнь, должны влезать в долги, чтобы отстоять своё. А отец, который никогда особо не интересовался их жизнью, который после смерти мамы быстро нашёл себе новую женщину и практически забыл про дочерей, теперь спокойно пользуется плодами своей наглости.
– Знаешь, – тихо сказала Ольга, – я вчера ночью не спала. Думала, правильно ли мы делаем, что судимся. Может, плюнуть на всё? Живём же как-то. Но потом вспомнила бабушку. Как она нас растила, когда мама умерла. Помнишь? Тебе восемь было, мне одиннадцать. Бабушка нас к себе забрала, в эту самую квартиру. Отец тогда сказал, что не справится с двумя девочками. И где он был все эти годы? Раз в месяц приезжал, деньги давал, и всё. А бабушка... она всю себя нам отдала.
Ирина кивнула, сглатывая подступившие слёзы. Она помнила. Помнила запах бабушкиных пирогов, помнила, как они с Олей делали уроки за большим столом в гостиной, как бабушка перед сном читала им сказки. Помнила, как бабушка экономила на себе, чтобы купить им новые туфли к первому сентября. Помнила всё.
– И теперь он забирает у нас последнее, что от неё осталось, – продолжила Ольга. – Не просто квартиру. Память. Дом. Ира, мы не можем отступить. Не можем.
– Не отступим, – твёрдо сказала Ирина. – Но что делать с этой сдачей? Александр Петрович сказал, это законно?
– Формально да. Но он сказал, что можно попробовать подать ходатайство о наложении ареста на квартиру. Типа обеспечительная мера. Чтобы отец не мог распоряжаться имуществом до решения суда. Правда, это ещё деньги. За ходатайство отдельно платить надо.
– Сколько?
– Десять тысяч. Плюс госпошлина.
Ирина задумалась. Десять тысяч. Ещё десять. Откуда их взять? Она уже заняла у подруги, больше просить неудобно. Зарплата только через две недели.
– Я могу попросить аванс на работе, – медленно сказала она. – Объясню ситуацию. Надежда Сергеевна, наша директор, женщина понимающая.
– А я у Виктора попрошу, – кивнула Ольга. – Он недоволен, конечно. Говорит, зачем мы в это ввязались, всё равно не выиграем. Но даст, я знаю.
На следующий день они встретились с Александром Петровичем в офисе его фирмы. Офис располагался в старом здании на улице Ленина, на втором этаже. Небольшая комната, два стола, шкаф с папками. Всё скромно, но чисто.
Александр Петрович встретил их с обычной своей сдержанной вежливостью. Выслушал про сдачу квартиры, нахмурился.
– Понимаю ваше возмущение, – сказал он. – Но с юридической точки зрения Владимир Николаевич действует в рамках закона. Квартира зарегистрирована на него, он собственник. До тех пор, пока суд не признает дарственную недействительной, он вправе ею распоряжаться.
– Но это же нечестно! – не выдержала Ольга. – Он на наши деньги себе адвоката нанимает!
– На какого адвоката? – удивился Александр Петрович. – Вы знаете что-то конкретное?
Ольга рассказала про мужчину в костюме, которого видела соседка. Александр Петрович задумался.
– Если он действительно нанял представителя, мы узнаем об этом на первом заседании. Пока не стоит паниковать. Хотя, конечно, если у него есть финансовые ресурсы от сдачи квартиры, он может позволить себе хорошего специалиста. И это усложнит нам задачу.
– Что же делать? – спросила Ирина. – Мы же не можем конкурировать с тридцатью тысячами в месяц. Мы вам с трудом сто двадцать собрали.
Александр Петрович посмотрел на них с сочувствием.
– Слушайте, я понимаю вашу ситуацию. И я вижу, что вы действительно боретесь за правду. За память о бабушке. Поэтому предлагаю так: я беру на себя дополнительные расходы по ходатайству об аресте. Без оплаты. Это моя инициатива. Считайте, что я делаю это из принципа. Мне тоже не нравится, когда люди пользуются чужим горем.
Сёстры переглянулись. Ирина почувствовала, как к горлу подступил ком.
– Александр Петрович, мы не можем... это же ваша работа...
– Можете, – спокойно сказал он. – И примите как есть. Я подам ходатайство уже завтра. Посмотрим, что решит суд.
Они вышли от адвоката окрылёнными. Впервые за долгое время Ирина почувствовала, что не всё потеряно. Есть люди, которые помогают просто так. Из принципа.
Но радость длилась недолго. Вечером того же дня позвонила соседка, Нина Петровна.
– Девочки, я вам должна сказать, – голос старушки был встревоженным. – Ваш отец сегодня приезжал. С тем мужчиной, которого я видела. Они разговаривали в подъезде. Я случайно слышала. Мужчина сказал: «Владимир Николаевич, не волнуйтесь. Дарственная оформлена правильно. Докажем, что мать была в здравом уме. Есть свидетели». Ваш отец спросил: «А сколько это будет стоить?» А тот ответил: «Двести пятьдесят тысяч за полное ведение дела. С учётом сложности».
Ирина почти уронила телефон. Двести пятьдесят тысяч. Больше чем в два раза дороже, чем их Александр Петрович.
– Нина Петровна, а вы запомнили, как того мужчину зовут? – спросила она дрожащим голосом.
– Как же... по-моему, Станислав Игнатьевич. Фамилию не расслышала. Корецкий, кажется. Или Коренский. Что-то такое.
Когда Ирина передала эту информацию Ольге, та сразу полезла в интернет. Через пять минут нашла.
– Корецкий Станислав Игнатьевич, – прочитала она с экрана планшета. – Адвокат высшей категории. Специализация: жилищные и наследственные споры. Судебная практика по признанию дарственной недействительной: восемьдесят два процента выигранных дел. Стоимость услуг адвоката по наследственным делам: от двухсот пятидесяти тысяч. Офис на проспекте Победы. Лучший юрист по недвижимости в нашем городе, по версии рейтинга «Юридическая элита».
Ольга отложила планшет и посмотрела на сестру.
– Оль, мы влипли, – тихо сказала Ирина.
– Ещё как влипли, – кивнула та. – Против нас лучший юрист города. На деньги, вырученные от сдачи нашей бабушкиной квартиры.
Следующие две недели прошли в лихорадочной подготовке к суду. Александр Петрович собирал документы, опрашивал свидетелей. Сёстры ездили к бабушкиным соседям, просили их дать показания. Нина Петровна согласилась сразу. Ещё трое соседей по подъезду тоже подтвердили, что Вера Ивановна последний год своей жизни была не в себе. Путала день с ночью, забывала имена, однажды даже потерялась во дворе родного дома.
Достали медицинские карты из поликлиники. Там было зафиксировано: деменция, лёгкая степень, потом средняя. Невролог ставил диагноз за восемь месяцев до смерти. А дарственную оформили за полгода.
– У нас есть шансы, – говорил Александр Петрович. – Медицинские документы на нашей стороне. Показания свидетелей тоже. Главное, доказать, что в момент подписания дарственной она не понимала значения своих действий.
Но Ирину гложил страх. Корецкий. Лучший юрист города. Восемьдесят два процента выигранных дел. Как можно соревноваться с таким профессионалом?
А отец тем временем продолжал получать деньги от аренды. Тридцать тысяч каждый месяц. Сёстры подсчитали: к моменту первого заседания он уже получит шестьдесят тысяч. Почти половину гонорара своего юриста. А дальше будет получать ещё. И ещё.
– Знаешь, что самое обидное? – спросила как-то Ольга, когда они сидели на её кухне с чаем. – Что если бы он просто попросил нас, мы бы, наверное, согласились. Ну, на какую-то часть. Или продали бы квартиру, поделили деньги. Но он даже не спросил. Просто взял и присвоил. Как будто мы вообще не существуем.
Ирина кивнула. Это действительно было больнее всего. Не сами деньги. А то, как легко отец вычеркнул их из своей жизни, из своих планов. Две дочери, которых он когда-то оставил на попечение матери. Которые выросли без него. И вот теперь он спокойно отнимает у них последнее, что связывало их с семьёй.
– А помнишь, как он приезжал на бабушкины похороны? – вдруг спросила Ольга. – Стоял у гроба, даже вроде слезу пустил. А через месяц уже заявился с документами на квартиру. Вот ведь лицемер.
Они замолчали. За окном моросил дождь. Октябрь выдался холодным и серым. Погода словно подстраивалась под их настроение.
Первое заседание назначили на двадцать третье октября. Сёстры приехали в суд заранее, за полчаса. Александр Петрович уже ждал их в коридоре. Он выглядел собранным, уверенным. Держал в руках толстую папку с документами.
– Не волнуйтесь, – сказал он. – Сегодня будет предварительное слушание. Просто ознакомятся с материалами, назначат дату основного заседания.
– А отец придёт? – спросила Ирина. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.
– Должен, – кивнул адвокат. – Это его дело тоже касается.
Они вошли в зал. Небольшое помещение, несколько рядов скамеек, судейское место впереди. Пахло старой бумагой и чем-то официальным, казённым. Ирина огляделась. В дальнем углу, у окна, сидел их отец. Владимир Николаевич. Семьдесят один год. Высокий, седой, в тёмном пиджаке. Рядом с ним... Ирина ахнула.
Рядом с отцом сидел мужчина лет пятидесяти. Дорогой костюм, безупречная причёска, уверенная поза. Перед ним на столе лежал тонкий ноутбук и кожаная папка. Он что-то говорил отцу, тот кивал. Всё в этом человеке кричало: профессионал высокого класса.
– Это Корецкий, – шепнула Ольга. – Я видела его фото на сайте.
Александр Петрович тоже заметил коллегу. Поздоровался с ним сдержанно, по-деловому. Корецкий ответил так же. Две секунды профессиональной вежливости, и всё. Ничего личного.
Суд начался ровно в десять. Судья, женщина лет пятидесяти пяти, зачитала материалы дела. Исковое заявление Ольги и Ирины о признании дарственной недействительной. Возражения ответчика, Владимира Николаевича. Приложенные документы. Медицинские карты. Показания свидетелей.
Корецкий встал и заговорил. Голос уверенный, поставленный. Каждое слово взвешено. Он спокойно, методично разбирал позицию истцов. Говорил, что медицинская карта не является абсолютным доказательством недееспособности. Диагноз «деменция лёгкой степени» не означает, что человек не может принимать решения. Показания соседей субъективны. Дарственная была оформлена в присутствии нотариуса, который подтвердил дееспособность Веры Ивановны. Есть видеозапись подписания. На записи видно, что женщина адекватна, отвечает на вопросы, понимает, что делает.
Ирина слушала и чувствовала, как внутри всё холодеет. Видеозапись. Они не знали про видеозапись. Александр Петрович тоже выглядел удивлённым.
– Ваша честь, – обратился Корецкий к судье, – прошу приобщить к материалам дела видеозапись оформления дарственной. Она была предоставлена нотариусом по нашему запросу. На записи чётко видно, что Вера Ивановна Соколова осознавала свои действия. Она сама попросила оформить дарственную на младшего сына. Цитирую: «Хочу, чтобы квартира досталась Серёже. Он мне всю жизнь помогал». Это её слова.
Судья кивнула, распорядилась приобщить запись к делу. Александр Петрович попросил слова.
– Ваша честь, истцы не отрицают наличия видеозаписи. Однако медицинское заключение говорит о том, что у пациентки были «светлые промежутки». То есть моменты, когда она казалась адекватной. Но это не отменяет общего диагноза. Мы настаиваем на проведении посмертной судебно-психиатрической экспертизы.
– Возражений нет, – спокойно ответил Корецкий. – Но прошу учесть, что такая экспертиза будет основываться исключительно на документах. Сам человек умер два года назад. А документы говорят о том, что дарственная была оформлена законно.
Судья назначила экспертизу. Следующее заседание через два месяца. Ждать результатов экспертизы.
Когда они вышли из зала, Ирина чуть не заплакала. Видеозапись. Бабушка говорит, что хочет отдать квартиру Сереже. Как это объяснить? Может, её правда уговорили? Или она действительно так хотела?
– Не падайте духом, – сказал Александр Петрович. – Это только начало. Экспертиза может показать, что несмотря на «светлые промежутки», общее состояние не позволяло ей принимать такие решения. У нас есть шансы.
Но в его голосе Ирина уловила сомнение. Корецкий оказался сильнее, чем они думали. Он был готов. У него была видеозапись, о которой они даже не подозревали. Сколько ещё козырей припасено?
Они с Ольгой стояли в коридоре суда, не в силах сдвинуться с места. Александр Петрович ушёл, пообещав держать их в курсе. А они остались. Отец вышел следом за Корецким. Увидел дочерей. На секунду замешкался, потом опустил глаза и прошёл мимо. Даже не поздоровался.
– Папа, – окликнула его Ольга. Голос дрожал.
Владимир Николаевич остановился. Обернулся. Лицо каменное.
– Что?
– Почему ты так? – спросила Ольга. – Почему не можешь просто поделиться? Мы же твои дочери.
– Квартира моя, – сухо ответил он. – Я её унаследовал по закону. Если хотите, судитесь. Но знайте, ничего не получите. Дарственная законная.
– Ты на наши деньги своего юриста оплачиваешь, – тихо сказала Ирина. – На деньги от сдачи нашей бабушкиной квартиры.
Владимир Николаевич усмехнулся.
– Квартира моя. Я имею право её сдавать. Всё законно. И ещё... передайте своему адвокату. Пусть не надеется. Корецкий не проигрывает.
Он развернулся и ушёл. Корецкий ждал его внизу, у выхода. Они о чём-то поговорили, потом сели в дорогую иномарку и уехали.
Сёстры стояли на ступеньках суда. Моросил мелкий дождь. Ольга молчала, смотрела куда-то вдаль. Ирина чувствовала, как слёзы катятся по щекам.
– Может, плюнуть на всё? – вдруг спросила Ольга. – Может, хватит? Мы всё равно не потянем. У него деньги, у него лучший юрист. А у нас что? Долги да надежда на чудо.
– Не знаю, – честно ответила Ирина. – Не знаю, Оль.
Они замолчали. Дождь усилился.
Дома Ирина села на кухне, достала калькулятор. Считала, сколько ещё денег понадобится на судебную экспертизу. Александр Петрович предупредил: экспертиза стоит около пятидесяти тысяч. Половину должны оплатить они, половину отец. Но их двадцать пять тысяч нужно внести вперёд.
Двадцать пять тысяч. Откуда?
Она позвонила подруге, Свете. Они дружили ещё со школы. Света работала бухгалтером в торговой компании, зарабатывала прилично. Выслушала историю, вздохнула.
– Ир, я бы помогла, честное слово. Но у меня самой сейчас трудности. Сын в универ поступил, платный. Каждый месяц пятьдесят тысяч. Я еле концы с концами свожу.
– Понимаю, – быстро сказала Ирина. – Извини, что побеспокоила.
Попробовала позвонить двоюродной сестре, Марине. Та жила в другом городе, виделись редко, но всё же родня. Марина выслушала, помолчала.
– Слушай, Ира, не хочу тебя расстраивать, но мне кажется, ты зря ввязалась в эту историю. Ну, отец получит квартиру, и что? Вы же как-то жили без неё. Зачем тратить последние деньги на адвокатов? Всё равно ведь проиграете.
– Почему проиграем? – глухо спросила Ирина.
– Потому что у него деньги, связи, хороший юрист. А вы что можете противопоставить? Он умнее играет. Слушай, может, правда плюнуть? Пока совсем не разорились.
Ирина положила трубку. Плюнуть. Все советуют плюнуть. Может, и правда?
Вечером приехала Ольга. Села напротив, долго молчала. Потом достала из сумки конверт.
– Вот. Двадцать тысяч. Продала бабушкино кольцо. То самое, золотое, с гранатом. Помнишь, она тебе на восемнадцатилетие хотела подарить, но ты отказалась, сказала, пусть у неё остаётся. После её смерти мне досталось. Вот. Продала.
Ирина схватила сестру за руку.
– Оль, ты что?! Это же память! Единственная вещь, которая...
– Квартира тоже память, – жёстко перебила Ольга. – И я не отступлю. Пусть хоть всё продам, но доведу до конца. Ещё пять тысяч мне Виктор даст. Его последние. Он, правда, сказал: если проиграем, сама разбирайся с долгами. Но даст. Итого двадцать пять. Хватит на экспертизу.
Ирина смотрела на сестру и не узнавала её. Всегда спокойная, рассудительная Оля. Старшая сестра, на которую можно было положиться. А сейчас в её глазах горел какой-то отчаянный огонь.
– А если мы проиграем? – тихо спросила Ирина. – Что тогда?
– Тогда хоть буду знать, что сделала всё возможное, – ответила Ольга. – Не отступила перед наглостью и несправедливостью. А если сдамся сейчас, буду всю жизнь корить себя. Что не боролась. Что позволила ему просто так отнять у нас то, что принадлежало бабушке. Нашей бабушке, которая нас вырастила.
Они сдали деньги на экспертизу. Два месяца ждали результатов. Два бесконечных месяца. Ирина почти не спала. Работа, дом, снова работа. Всё на автомате. В библиотеке коллеги спрашивали, что случилось. Она отмахивалась. Какие могут быть объяснения? Кто поймёт?
Однажды в середине ноября, когда Ирина разбирала книги на абонементе, к ней подошла постоянная читательница, Антонина Фёдоровна. Пожилая женщина, лет семидесяти. Приходила каждую неделю, брала детективы.
– Ириша, милая, что с тобой? – участливо спросила она. – Совсем извелась вся. Похудела. Может, чем помочь?
Ирина улыбнулась натянуто.
– Спасибо, Антонина Фёдоровна. Всё нормально. Просто устала немного.
Старушка покачала головой.
– Вижу же, не просто усталость. Горе какое-то. Ты уж прости, что лезу. Но если нужен совет или просто выговориться, я готова выслушать. Сама через многое прошла в жизни.
И Ирина вдруг не выдержала. Рассказала. Всё. Про бабушку, про дарственную, про суд. Про отца, который сдаёт их квартиру и на эти деньги нанимает дорогого юриста. Про то, как они с сестрой влезли в долги, продали последние ценности. Про то, что боится проиграть. Про то, что все говорят: брось, всё равно не выиграешь против богатого.
Антонина Фёдоровна слушала внимательно, кивала. Когда Ирина закончила, взяла её за руку.
– Деточка, знаешь, что я тебе скажу? У меня был похожий случай. Много лет назад. Брат мой, царствие ему небесное, квартиру родительскую себе оформил. Документы подделал. Я тогда боролась три года. Три года суда. Мне все говорили: остановись, измучаешься, денег нет, адвокаты дорогие. А я не остановилась. И знаешь что? Выиграла. Не сразу, не с первого раза. Но выиграла. Потому что правда на моей стороне была. Как и у тебя сейчас.
– Но у отца такой юрист... – начала Ирина.
– И что? – перебила Антонина Фёдоровна. – Юрист это просто человек, который законы знает. Но закон один для всех. Если бабушка твоя правда была больна, если она не понимала, что делает, это докажется. Главное, не сдаваться. Бороться до конца. Потому что если отступишь сейчас, будешь жалеть всю жизнь. Поверь моему опыту.
Ирина почувствовала, как внутри что-то потеплело. Первый раз за долгое время кто-то сказал ей не «брось», а «борись». И это было важно. Очень важно.
Результаты экспертизы пришли в конце декабря. Александр Петрович позвонил вечером, попросил приехать в офис. Голос был ровным, бесстрастным. Невозможно понять, хорошие новости или плохие.
Они с Ольгой приехали на следующий день. Сели напротив адвоката. Тот достал толстую папку, раскрыл.
– Экспертиза дала неоднозначное заключение, – начал он. – С одной стороны, эксперты подтвердили, что у Веры Ивановны действительно была деменция средней степени на момент оформления дарственной. Цитирую: «Анализ медицинских документов позволяет сделать вывод о наличии когнитивных нарушений, характерных для деменции средней степени тяжести». С другой стороны, они отмечают, что «не исключены периоды частичной сохранности когнитивных функций, так называемые светлые промежутки, во время которых пациентка могла принимать осознанные решения».
– То есть? – напряжённо спросила Ольга.
– То есть экспертиза не даёт однозначного ответа. Суд должен будет оценить все обстоятельства в совокупности. Видеозапись, показания свидетелей, медицинские документы. И принять решение.
– А какие шансы? – тихо спросила Ирина.
Александр Петрович помолчал.
– Пятьдесят на пятьдесят. Может, чуть меньше. Корецкий хорош. Он будет использовать эту неоднозначность. Будет говорить, что раз эксперты не исключают возможность принятия решения, значит, дарственная законна. А я буду доказывать обратное. Что деменция средней степени сама по себе говорит о невозможности осознавать последствия своих действий. В общем, будет сложный судебный процесс.
– Сколько ещё денег понадобится? – спросила Ольга.
– Если честно, желательно бы привлечь дополнительного эксперта. Независимого психиатра, который даст заключение. Это ещё тридцать тысяч. Но без этого шансы падают. Корецкий наверняка приведёт своего эксперта.
Тридцать тысяч. Ещё тридцать.
Ольга посмотрела на сестру. Ирина кивнула. Молча. Найдут. Как-нибудь найдут.
В январе Ирина взяла кредит в банке «Столичный Кредит». Пятьдесят тысяч рублей под двадцать процентов годовых на три года. Оформляла быстро, почти не думая. Ежемесячный платёж полторы тысячи. С её зарплатой это был удар. Но выбора не было.
Часть денег отдали Александру Петровичу на независимого эксперта. Часть оставили на непредвиденные расходы. Суд назначили на середину февраля. Основное заседание. С вызовом свидетелей.
Отец продолжал сдавать квартиру. Ирина как-то проезжала мимо дома на Советской. Остановилась, посмотрела на окна третьего этажа. Горел свет. Кто-то жил там. Чужие люди. В их бабушкиной квартире. Пользовались бабушкиной мебелью, ходили по бабушкиному паркету. И платили за это тридцать тысяч в месяц. Их отцу. Который использовал эти деньги, чтобы отнять у них последнее.
Она стояла на морозе, смотрела на эти окна и плакала. От злости, от обиды, от бессилия.
В начале февраля Ольга внезапно заболела. Грипп, высокая температура. Врач настаивал на постельном режиме. Но через три дня Ольга уже была на ногах. Пила лошадиные дозы лекарств, ходила бледная, но держалась. На вопросы Ирины отвечала: нормально, главное, до суда дожить.
Александр Петрович подготовил речь. Они с сёстрами встречались несколько раз, обсуждали стратегию. Привлекли независимого эксперта, профессора Маркова, известного психиатра. Тот дал заключение: при деменции средней степени человек не способен адекватно оценивать последствия юридически значимых действий. «Светлые промежутки» не отменяют основного диагноза. Дарственная должна быть признана недействительной.
Хорошее заключение. Обоснованное. Но Ирина всё равно волновалась. Что, если Корецкий найдёт способ его опровергнуть? У него опыт, связи, ресурсы. Что они могут противопоставить?
За неделю до суда позвонил отец. Впервые за несколько месяцев. Ирина увидела номер на экране, замерла. Взяла трубку.
– Алло?
– Ирина, это я, – голос отца был спокойным, даже каким-то примирительным. – Слушай, давай встретимся. Поговорить надо.
– О чём?
– О квартире. Об этом суде. Давай договоримся полюбовно. Зачем нам судиться? Семью разрушать.
Ирина молчала. Семья. Какая семья? Он десятилетиями их не замечал, а теперь вспомнил про семью.
– Папа, если ты хочешь поговорить, приезжай. Я дома.
– Нет, лучше на нейтральной территории. Давай в кафе встретимся. Завтра, в два часа. «Старый город» на площади.
Ирина согласилась. Позвонила Ольге, рассказала. Та сразу насторожилась.
– Не ходи одна. Я с тобой.
– Оль, ты ещё не оправилась...
– Плевать. Я буду с тобой. Это явно что-то подозрительное. Зачем вдруг встреча? Перед самым судом?
На следующий день они пришли в кафе вместе. Отец уже сидел за столиком у окна. Один. Без Корецкого. Поднялся, когда увидел дочерей. Поздоровался сдержанно.
Сели. Официантка принесла меню. Владимир Николаевич заказал кофе, сёстры отказались. Неловкое молчание.
– Слушай, я понимаю, вы на меня обижены, – начал отец. – Но давайте по-взрослому. Квартира по закону моя. Я её унаследовал от брата. Суд, скорее всего, примет моё сторону. Корецкий говорит, шансы девяносто процентов. Зачем вам тратиться на адвоката, если заранее понятно, что проиграете?
– А если выиграем? – холодно спросила Ольга.
Отец усмехнулся.
– Не выиграете. Но допустим, вдруг случится чудо. Суд признает дарственную недействительной. Квартира вернётся в наследственную массу бабушки. Кто наследники? Я, как сын. И вы, как внучки. Моя доля две трети, ваша по одной шестой. От квартиры стоимостью пять миллионов вы получите по восемьсот тысяч на каждую. Это в лучшем случае. А сколько вы уже потратили на суд? Сто двадцать на адвоката, пятьдесят на экспертизы, ещё сколько-то на дополнительного эксперта. Итого больше двухсот тысяч. Вычтите. Останется по шестьсот. А судебные тяжбы могут затянуться на годы. Ещё сколько потратите? В итоге можете вообще ничего не получить, а только долги.
Он сделал паузу, отпил кофе.
– Поэтому предлагаю так. Я выплачиваю вам по триста тысяч. Сейчас, сразу. Вы отказываетесь от иска. Подписываем мировое соглашение. Все довольны. Вы получаете деньги без суда, я остаюсь с квартирой. Чисто, быстро, без нервов.
Ирина смотрела на отца и не верила ушам. По триста тысяч. Шестьсот на двоих. Вместо возможных полутора миллионов. И это после того, как он несколько месяцев стрижёт купоны от сдачи их квартиры.
– Папа, – медленно проговорила она, – ты хоть понимаешь, что предлагаешь? Ты хочешь откупиться. За гроши.
– Не за гроши, – спокойно ответил он. – За разумные деньги. Учитывая, что ваши шансы в суде минимальны. Это предложение действует три дня. Потом снимаю.
– А если откажемся? – спросила Ольга.
– Тогда увидимся в суде. И я вас уверяю, Корецкий вас разнесёт. У него такая практика, что вашему Лебедеву и не снилась. Подумайте. Звоните, если согласны.
Он встал, оставил на столе несколько купюр за кофе и ушёл. Сёстры сидели молча. Ирина чувствовала, как внутри закипает ярость. По триста тысяч. Милостыня.
– Он боится, – вдруг сказала Ольга. – Понимаешь? Он боится, что мы выиграем. Иначе зачем эти переговоры? Зачем предложение?
– Думаешь?
– Уверена. Если бы Корецкий давал гарантию, отец бы даже не позвонил. А тут вдруг встреча, предложение. Значит, не так всё однозначно, как он пытается показать.
Ирина задумалась. Может, Ольга права? Может, у них действительно есть шансы?
Они позвонили Александру Петровичу, рассказали о встрече. Тот выслушал, помолчал.
– Интересно. Очень интересно. Значит, у них не всё гладко. Возможно, Корецкий увидел наше заключение профессора Маркова и понял, что дело не такое простое. Или просто Владимир Николаевич хочет сэкономить. Дальнейшие судебные тяжбы дорого обойдутся. Ему выгоднее откупиться сейчас. Но решать вам. Триста тысяч это деньги. Можете взять, закрыть долги, забыть про суд.
– А вы что посоветуете? – спросила Ольга.
– Я не могу советовать в таких вопросах, – осторожно ответил адвокат. – Это ваше решение. Скажу только, что шансы у нас есть. Заключение Маркова сильное. Медицинские документы на нашей стороне. Но гарантий нет. Суд может пойти и по другому пути. Так что думайте сами.
Вечером сёстры снова сидели на кухне у Ольги. Виктор ушёл в гараж, оставил их одних. На столе лежал листок с подсчётами. Триста тысяч каждой. Минус долги. У Ирины кредит пятьдесят тысяч, долг подруге двадцать. У Ольги долг мужу пятнадцать. Итого минус восемьдесят пять. Остаётся пятьсот пятнадцать на двоих. По двести пятьдесят семь каждой.
Двести пятьдесят семь тысяч. Для Ирины это три годовых зарплаты. Можно закрыть кредит досрочно, вернуть подруге долг, ещё останется. Можно забыть про суд, про нервы, про бессонные ночи.
– Что думаешь? – спросила Ольга.
Ирина молчала. Думала. Двести пятьдесят семь тысяч. Или шанс получить восемьсот, если выиграют. Или не получить ничего, если проиграют. Плюс ещё расходы на суд, если затянется.
– Оль, а ты помнишь, как бабушка нас в школу собирала? – неожиданно спросила она. – Помнишь, она всегда покупала нам одинаковые рюкзаки, одинаковые пеналы. Чтобы мы не ссорились, не завидовали друг другу. Она была честная. Всегда. Во всём. И учила нас честности.
Ольга кивнула. Помнила.
– И вот сейчас, – продолжила Ирина, – мы можем взять эти триста тысяч. Согласиться на то, что отец просто присвоил себе бабушкину квартиру. Не по праву, а по наглости. Потому что у него деньги, связи, хороший юрист. А мы можем отказаться. Пойти в суд. Может, проиграть. Но хотя бы попытаться восстановить справедливость. Как ты думаешь, что бы сделала бабушка?
Ольга улыбнулась сквозь слёзы.
– Пошла бы до конца. Она не отступала никогда. Помнишь, как она ругалась с управдомом из-за протечки? Два года судилась. Всем говорили, брось, старая, не выиграешь против конторы. А она не бросила. И выиграла.
– Вот именно, – кивнула Ирина. – Не бросила. И мы не бросим.
Они позвонили отцу на следующий день. Ольга, потому что у неё голос тверже.
– Папа, мы отказываемся от твоего предложения. Увидимся в суде.
В трубке повисла тишина. Потом отец сказал, холодно и спокойно:
– Ваше право. Но потом не жалуйтесь. Я предупредил.
И положил трубку.
Суд состоялся шестнадцатого февраля. Холодный, ветреный день. Сёстры приехали за час, снова. Александр Петрович встретил их у входа. Выглядел собранным, но Ирина видела, что он волнуется. В руках та же папка, ещё толще.
– Сегодня будут свидетели, – напомнил он. – Нина Петровна, ещё двое соседей. Профессор Марков тоже придёт, даст пояснения по своему заключению. У нас всё готово.
Они вошли в зал. Отец уже был на месте. Рядом Корецкий. На этот раз юрист выглядел ещё увереннее. Перед ним новая папка, какие-то дополнительные документы.
Судья вошла ровно в десять. Поздоровалась, начала заседание. Сначала выступил Александр Петрович. Говорил минут двадцать. Чётко, аргументированно. Медицинские документы, экспертиза, заключение профессора Маркова. Показания свидетелей, которые подтвердят, что Вера Ивановна последний год жизни была не в себе. Вывод: дарственная оформлена с нарушением закона, должна быть признана недействительной.
Потом встал Корецкий. И началось. Ирина слушала, и сердце уходило в пятки. Юрист говорил спокойно, но каждое его слово било точно в цель.
– Ваша честь, позиция истцов основывается исключительно на предположениях и субъективных оценках. Да, у Веры Ивановны Соколовой был диагноз «деменция». Но посмертная экспертиза не исключает наличие светлых промежутков. Более того, мы располагаем видеозаписью оформления дарственной, где чётко видно, что завещатель осознавала свои действия. Нотариус подтвердил её дееспособность. Это официальный документ, имеющий юридическую силу.
Он сделал паузу, открыл папку.
– Кроме того, мы представляем дополнительные доказательства. Вот справка из поликлиники, датированная за две недели до оформления дарственной. Вера Ивановна проходила медосмотр. Терапевт зафиксировал: «пациентка ориентирована в пространстве и времени, на вопросы отвечает адекватно». Вот показания нотариуса, который оформлял дарственную. Цитирую: «Вера Ивановна была в здравом уме, понимала значение своих действий, сама попросила оформить дарственную на младшего сына». Вот показания соседки, Лидии Степановны Крыловой, которая общалась с Верой Ивановной регулярно. Она подтверждает, что Вера Ивановна часто говорила о своём желании передать квартиру Сергею, так как тот помогал ей по хозяйству, в отличие от старшего сына.
Ирина переглянулась с Ольгой. Откуда у него все эти документы? Справка из поликлиники? Показания Крыловой?
Корецкий продолжал:
– Что касается заключения профессора Маркова, то оно основано исключительно на изучении медицинских документов. Сам профессор не общался с Верой Ивановной, не мог оценить её состояние лично. Это кабинетная экспертиза, которая не может быть признана более весомой, чем показания нотариуса, терапевта и соседей, которые непосредственно контактировали с завещателем.
Он закрыл папку, посмотрел на судью.
– Ваша честь, истцы пытаются оспорить законно оформленную дарственную, ссылаясь на диагноз, который не исключает возможности принятия осознанных решений. Все формальности при оформлении дарственной были соблюдены. Нотариус подтвердил дееспособность. Видеозапись это подтверждает. Медицинские документы не дают однозначного основания для признания дарственной недействительной. Прошу отказать в иске.
Он сел. Александр Петрович попросил слово. Начал возражать. Но Ирина видела, что он растерян. Эти дополнительные документы, которые представил Корецкий, сильно осложнили дело.
Судья объявила перерыв. Александр Петрович вышел в коридор вместе с сёстрами. Лицо озабоченное.
– Где он взял эту справку из поликлиники? – спросила Ольга. – И показания Крыловой?
– Видимо, хорошо подготовился, – ответил адвокат. – Справка из поликлиники могла быть в медицинской карте. Он запросил полную копию. А Крылову, видимо, нашёл и опросил. Это его работа. Хороший юрист всегда ищет дополнительные доказательства.
– И что теперь?
– Будем вызывать наших свидетелей. Покажем другую сторону. Нина Петровна, другие соседи подтвердят, что Вера Ивановна была не в себе. Профессор Марков даст пояснения. У нас ещё есть шансы.
Но в его голосе Ирина услышала сомнение. Корецкий оказался ещё сильнее, чем они думали. Он не просто хорошо знал законы. Он умел находить нужные доказательства, строить логичную, убедительную защиту. Против такого противника было сложно бороться.
После перерыва начался допрос свидетелей. Первой вызвали Нину Петровну. Старушка волновалась, руки дрожали. Но говорила чётко. Рассказала, как Вера Ивановна последние месяцы путала день с ночью, забывала имена, не узнавала знакомых. Как однажды вышла в тапочках на улицу зимой, искала магазин, который закрылся двадцать лет назад. Как спрашивала, где её мать, хотя мать умерла в пятидесятых.
Корецкий слушал внимательно. Когда Нина Петровна закончила, он встал.
– Скажите, Нина Петровна, вы медицинское образование имеете?
– Нет, я бухгалтер на пенсии.
– То есть вы не врач. Не можете профессионально оценить психическое состояние человека. Верно?
– Ну... верно.
– Скажите, а бывало ли такое, что Вера Ивановна вела себя нормально? Адекватно разговаривала, узнавала вас, помнила события?
Нина Петровна замялась.
– Бывало, конечно. Иногда она была как прежде. Но это редко...
– То есть всё-таки бывало, – перебил Корецкий. – Значит, были периоды, когда она была в здравом уме. Эти самые светлые промежутки, о которых говорит экспертиза. Спасибо, вопросов больше нет.
Нина Петровна села. Ирина видела, что старушка расстроена. Корецкий ловко вывернул её показания так, будто они подтверждают его версию.
Вызвали ещё двух соседей. Те тоже подтвердили, что Вера Ивановна была больна. Но Корецкий каждый раз задавал один и тот же вопрос: бывали ли моменты, когда она была адекватна? И каждый раз получал ответ: да, бывали. И каждый раз делал вывод: значит, светлые промежутки существовали, значит, она могла принять осознанное решение.
Потом вызвали профессора Маркова. Пожилой мужчина в очках, степенный, с внушительным видом. Он говорил медицинским языком, объяснял, что деменция средней степени это серьёзное заболевание. Даже при наличии светлых промежутков человек не способен полностью осознавать последствия юридически значимых действий. Дарственная это сделка, требующая понимания правовых последствий. А больной деменцией такого понимания не имеет.
Корецкий дождался, пока профессор закончит. Потом встал, поправил очки.
– Профессор Марков, скажите, вы лично осматривали Веру Ивановну Соколову?
– Нет, она умерла до того, как я получил это дело.
– То есть ваше заключение основано исключительно на изучении документов. Верно?
– Верно. Но документы дают полное представление о...
– Простите, что перебиваю, – вежливо сказал Корецкий. – Скажите, в медицинской практике бывают ли случаи, когда больные деменцией совершают осознанные действия во время светлых промежутков?
Профессор нахмурился.
– Бывают, но это не означает, что...
– Благодарю. Значит, бывают. Скажите, вы ознакомились с видеозаписью оформления дарственной?
– Да, ознакомился.
– И что вы можете сказать о поведении Веры Ивановны на этой записи?
Профессор помолчал.
– На записи она выглядит относительно адекватно. Отвечает на вопросы нотариуса, называет своё имя, адрес. Но это не означает, что она полностью осознавала...
– Относительно адекватно, – перебил Корецкий. – То есть не было явных признаков психического расстройства в тот конкретный момент. Благодарю, вопросов больше нет.
Ирина сидела и чувствовала, как всё рушится. Корецкий методично, спокойно разбирал их доказательства. Показывал, что каждое из них можно интерпретировать по-другому. Светлые промежутки. Относительная адекватность. Отсутствие явных признаков. Всё это работало против них.
Судья объявила перерыв до следующей недели. Нужно время, чтобы изучить все показания, документы. Принять решение.
Они вышли из зала подавленными. Александр Петрович пытался ободрить:
– Не всё потеряно. Судья ещё не вынесла решение. Будем надеяться.
Но даже он не выглядел уверенным.
В коридоре их нагнал отец. Шёл рядом с Корецким. Остановился, посмотрел на дочерей.
– Ну что, теперь видите? Я же говорил, откажитесь от иска. Сейчас ещё можете мировое подписать. Правда, уже не триста, а двести каждой. Цена снизилась, потому что я уже больше потратил на юриста.
Ольга побледнела.
– Папа, тебе не стыдно?
– Стыдно? – удивился он. – За что? Я защищаю своё. По закону. А вы пытаетесь отнять у меня то, что мне принадлежит. Вам не стыдно?
– Это не твоё! – не выдержала Ирина. – Это бабушкино! Она тебя почти не знала! Вспоминала всегда дядю Серёжу, потому что он за ней ухаживал! А ты появлялся раз в год!
– Неважно, – холодно ответил отец. – Квартира оформлена на Серёжу. Серёжа умер. Я его наследник. Всё законно. И Корецкий это доказал в суде. Так что решайте быстро. Двести тысяч каждой. Это последнее предложение.
Корецкий стоял рядом, молча. На лице профессиональная невозмутимость. Это его работа. Он просто делает свою работу.
– Нет, – сказала Ольга. – Мы не согласны.
Отец пожал плечами.
– Ваше дело. Увидимся на оглашении решения.
Они ушли. Корецкий первым, отец за ним. Две фигуры, уверенно шагающие по коридору. Победители.
А сёстры стояли и не знали, что делать. Александр Петрович ушёл, пообещав позвонить. Они остались вдвоём.
– Может, правда согласиться? – тихо спросила Ирина. – Двести тысяч. Хоть что-то.
Ольга посмотрела на неё. В глазах усталость, боль, но и упрямство.
– Ира, мы уже столько прошли. Столько вложили. Не только денег. Сил, нервов, здоровья. Если сейчас откажемся, всё это будет зря. Совсем зря. Давай дождёмся решения суда. Может, судья нас поддержит. Может, она увидит, что правда на нашей стороне.
– А если нет?
– Тогда хотя бы будем знать, что боролись до конца. Что не сдались. Что не позволили ему просто так отнять у нас память о бабушке.
Они вышли из здания суда. На улице было холодно, темнело рано. Фонари уже зажглись. Люди спешили по своим делам. Жизнь продолжалась.
Ирина села в автобус, поехала домой. Всю дорогу смотрела в окно и думала. О бабушке. О квартире на Советской, где прошло её детство. О том, как отец легко, почти играючи, отнимает у них эту память. На деньги, вырученные от сдачи этой же квартиры. Круг замкнулся. Он использует их ресурсы, чтобы лишить их последнего.
Дома Ирина достала старый фотоальбом. Листала страницы. Вот они с Олей, маленькие, стоят у окна бабушкиной квартиры. Бабушка рядом, улыбается. Вот первое сентября, они в школьной форме, с букетами. Бабушка провожает их. Вот Новый год, ёлка в большой комнате, бабушка раздаёт подарки. Сколько счастливых моментов. Сколько любви.
И теперь всё это в руках человека, которому это безразлично. Который видит только деньги, только выгоду. Который даже не понимает, что отнимает у своих дочерей.
На следующей неделе позвонила Нина Петровна. Голос взволнованный.
– Девочки, тут такое дело. Ко мне приходила эта самая Крылова, Лидия Степановна. Та, что в суде показания давала в пользу вашего отца. Я её спросила: как ты могла такое сказать? Ведь ты же видела, что Вера Ивановна больна была. А она мне отвечает: да я и не собиралась ничего говорить, но мне заплатили. Десять тысяч дали. Сказали, что просто нужно подтвердить, что Вера Ивановна хотела квартиру Сергею оставить. Ну я и подтвердила. Мне деньги нужны были, внук в институт поступил.
Ирина онемела.
– То есть она соврала? За деньги?
– Получается, что да. Я ей говорю: Лида, это же грех. А она: да какой грех, я же никому не навредила. Квартира всё равно Владимиру Николаевичу достанется, законно же. Я только помогла. Вот так. Я подумала, вам надо знать.
Ирина тут же позвонила Ольге, потом Александру Петровичу. Тот задумался.
– Это серьёзно. Если Крылова действительно дала ложные показания за деньги, это может изменить ход дела. Но нужно, чтобы она сама это признала. В суде. Под протокол. Иначе её слова ничего не значат.
– А она согласится?
– Вряд ли. Это грозит ей ответственностью. Ложные показания в суде это статья. Но можно попробовать поговорить с ней. Может, совесть проснётся.
Они поехали к Крыловой на следующий день. Втроём: Ирина, Ольга и Александр Петрович. Крылова жила в том же доме, что и бабушка, только этажом выше. Открыла дверь настороженно. Когда увидела Александра Петровича в костюме, испугалась.
– Вы кто?
– Мы хотим поговорить с вами о показаниях, которые вы дали в суде, – спокойно сказал адвокат. – Можно войти?
– Не знаю, о чём вы...
– Лидия Степановна, мы знаем, что вам заплатили за эти показания, – твёрдо сказала Ольга. – Десять тысяч. Вы сами Нине Петровне рассказали.
Крылова побледнела.
– Ничего я не рассказывала. Нина выдумывает.
– Нина готова подтвердить ваши слова, – вмешался Александр Петрович. – Но мы не хотим устраивать скандал. Просто скажите правду. В суде. На следующем заседании. Признайтесь, что показания были ложными. Это поможет восстановить справедливость.
– А мне за это что будет? – испуганно спросила Крылова.
– Если вы сами признаетесь, суд может учесть это как смягчающее обстоятельство. Возможно, обойдётся штрафом. Но если вскроется позже, будет хуже.
Крылова помолчала, потом покачала головой.
– Нет. Я ничего не скажу. Уходите, пожалуйста.
Дверь захлопнулась. Они спустились вниз молча.
– Что теперь? – спросила Ирина.
– Будем подавать ходатайство о вызове Нины Петровны в качестве свидетеля, – ответил Александр Петрович. – Она расскажет о разговоре с Крыловой. Это косвенное доказательство, но лучше, чем ничего. Правда, Корецкий, скорее всего, скажет, что это сплетни, не имеющие доказательной силы. Но попробуем.
В конце февраля состоялось ещё одно заседание. Короткое. Нина Петровна рассказала о разговоре с Крыловой. Корецкий, как и предсказывал Александр Петрович, заявил, что это пересказ слов третьего лица, не имеющий юридической силы. Судья согласилась. Но всё же распорядилась допросить Крылову повторно.
Крылову вызвали. Та пришла бледная, испуганная. На вопрос судьи, правда ли, что ей платили за показания, ответила твёрдо: нет, неправда. Это клевета. Она говорила правду. Вера Ивановна действительно хотела отдать квартиру Сергею.
Доказать обратное было невозможно. Денег она не получала официально. Расписки нет. Только слова Нины Петровны против её слов.
Судья объявила, что решение будет вынесено через две недели. Все доказательства собраны, свидетели опрошены. Остаётся только изучить материалы и принять решение.
Эти две недели тянулись бесконечно. Ирина почти не спала. Ольга тоже. Они звонили друг другу каждый день, обсуждали, гадали, что решит судья. Александр Петрович говорил: пятьдесят на пятьдесят. Может, чуть меньше. Корецкий хорошо поработал. Но у них тоже есть сильные аргументы. Всё зависит от того, как судья оценит доказательства.
Пятнадцатого марта они пришли в суд к десяти утра. Оглашение решения. Народу было немного. Они, отец с Корецким, ещё пара человек по другим делам.
Судья вошла ровно в десять. Лицо непроницаемое. Зачитала решение. Длинный текст, полный юридических формулировок. Ирина слушала и ничего не понимала. Только отдельные фразы долетали: «принимая во внимание... медицинские документы... показания свидетелей... видеозапись... заключение экспертизы... светлые промежутки... нотариальное удостоверение...»
И наконец, главное:
– В удовлетворении исковых требований отказать. Дарственная признаётся действительной. Расходы по делу отнести на истцов.
Отказать. Дарственная действительна. Расходы на них.
Ирина почувствовала, как всё внутри обрывается. Проиграли. Они проиграли.
Ольга сидела рядом, неподвижная, бледная. Александр Петрович что-то записывал в блокнот. Отец с Корецким переглянулись, кивнули друг другу. Победа.
Судья встала, вышла. Заседание окончено.
Они сидели ещё несколько минут. Не в силах встать, пошевелиться. Потом Александр Петрович тихо сказал:
– Можно подать апелляцию. Но честно скажу, шансов мало. Судья приняла решение на основании имеющихся доказательств. Апелляция может отменить решение только в случае грубых процессуальных нарушений. А их не было. Корецкий работал чисто.
– Сколько стоит апелляция? – спросила Ольга. Голос как чужой, механический.
– Ещё шестьдесят тысяч. Плюс госпошлина. Но повторю, шансов почти нет.
Они вышли из зала. В коридоре никого не было. Отец с Корецким уже ушли. Наверное, отмечать победу.
– Расходы по делу, – вдруг сказала Ирина. – Что это значит?
– Это значит, что вы должны возместить ответчику его судебные издержки, – пояснил Александр Петрович. – Корецкий наверняка подаст заявление. По закону проигравшая сторона оплачивает расходы выигравшей. Экспертизы, юридические услуги. Точную сумму назовут позже, но это может быть существенно.
Ирина не сразу поняла. Потом до неё дошло. Они должны будут заплатить ещё. За Корецкого. За того самого юриста, которого отец нанял на деньги от сдачи их квартиры. Круг замкнулся окончательно.
Они стояли на ступеньках суда. Шёл мокрый снег. Март, но зима не хотела уходить. Ольга молчала, смотрела куда-то вдаль. Ирина стояла рядом, не зная, что сказать.
– Знаешь, – наконец тихо произнесла Ольга, – Виктор вчера сказал: если проиграете, я не знаю, как мы дальше жить будем. Долги, кредиты. У меня ещё ипотека десять лет. А тут ещё это. Судебные расходы. Он говорит, может, подать на банкротство. Но я не хочу. Не хочу признавать поражение.
– Оль, я тоже в долгах, – сказала Ирина. – Кредит, долг подруге. Плюс эти судебные расходы, сколько бы их ни назначили. Я не знаю, как справлюсь. Зарплата у меня копеечная. Может, придётся искать подработку. Или вторую работу. Не знаю.
Они замолчали. Холодный ветер трепал волосы, снег таял на лицах, смешиваясь со слезами.
– А оно того стоило? – вдруг спросила Ольга. – Вся эта борьба. Все эти деньги, нервы, время. Мы ведь ничего не добились. Только влезли в долги. И теперь ещё должны ему платить. За его юриста. На деньги, которые он получил от нашей квартиры.
Ирина не знала, что ответить. Стоило ли? Они боролись за справедливость. За память о бабушке. За то, чтобы не позволить отцу просто так присвоить чужое. Но проиграли. Закон оказался на его стороне. Или не закон, а тот, у кого больше денег на хорошего юриста.
– Не знаю, – честно сказала она. – Правда не знаю, Оль.
Александр Петрович попрощался с ними, ушёл. Пообещал прислать копию решения, объяснить, что делать дальше. Апелляция или смириться. Их выбор.
Сёстры стояли одни. Снег усиливался. Нужно было идти, но ноги не слушались.
– Помнишь, бабушка говорила: главное, чтобы совесть была чиста, – тихо сказала Ольга. – Что деньги приходят и уходят, а совесть остаётся. Вот у нас совесть чиста. Мы боролись. Не сдались перед тем, кто богаче и сильнее. Может, в этом и есть ответ. Не в победе, а в том, что мы не отступили.
– Но мы проиграли, – прошептала Ирина. – Он выиграл. Квартира его. Деньги его. А у нас только долги.
– Квартира его по бумагам, – возразила Ольга. – Но память наша. Бабушка наша. И он этого у нас не отнимет. Никогда.
Они обнялись. Стояли так, не обращая внимания на снег, на прохожих, на время. Две сестры, проигравшие судебную битву, но не сломленные.
Потом разошлись. Каждая к своей жизни, к своим долгам, к своему будущему. Неопределённому, сложному, но всё-таки своему.
Ирина села в автобус. Ехала и думала. О том, что теперь будет. Как выплачивать кредит. Как вернуть долг подруге. Как жить дальше, зная, что отец спокойно получает тридцать тысяч в месяц от квартиры, которая должна была быть их. Тридцать тысяч. Каждый месяц. Год за годом.
А они будут копейку к копеечке складывать, отказывать себе во всём, чтобы выплатить долги. Долги, которые возникли из-за борьбы за справедливость. Борьбы, которую они проиграли.
Дома Ирина заварила чай, села у окна. Смотрела на серое небо, на падающий снег. Думала о бабушке. О квартире на Советской. О детстве, которое никогда не вернётся.
Телефон зазвонил. Ольга.
– Ира, я тут подумала. Может, всё-таки апелляцию подать? Последний шанс. Вдруг?
– Откуда деньги, Оль? Шестьдесят тысяч. У нас их нет. И шансов почти нет. Александр Петрович сам сказал.
– Я знаю. Но если не попробуем, будем жалеть. Я могу занять у кого-нибудь. Или в кредит взять ещё. Последний раз. Если проиграем в апелляции, всё. Смиримся. Но хотя бы попытаемся.
Ирина закрыла глаза. Ещё кредит. Ещё долги. Ещё борьба. А оно того стоит?
– Не знаю, Оль. Мне страшно. Влезть ещё глубже в долги ради призрачного шанса. А если опять проиграем?
– Тогда хотя бы будем знать, что сделали всё, что могли. До самого конца.
Ирина молчала. За окном темнело. Снег продолжал падать, укрывая город белым покрывалом. Где-то в этом городе их отец праздновал победу. Где-то жильцы платили ему тридцать тысяч за право жить в квартире, которая когда-то была домом для двух маленьких девочек.
– Оль, давай завтра обсудим. Сегодня я просто не могу думать.
– Хорошо. Завтра. Отдохни, сестрёнка.
Ирина положила трубку. Сидела в темноте, не включая свет. Думала о том, что будет завтра. И послезавтра. И через месяц, год, десять лет. Будут ли они когда-нибудь вспоминать эту борьбу с благодарностью? Или с сожалением? Правильно ли они поступили, ввязавшись в эту войну против того, у кого больше ресурсов, больше денег, лучше юристы?
Ответа не было. Только тишина, темнота и бесконечный снег за окном.