Коридор нотариальной конторы был узким, душным и выкрашенным в унылый серо-зеленый цвет, напоминающий больничные стены. Но для Веры сейчас эти стены казались самыми родными и безопасными. Единственным местом, где есть закон и порядок.
— Это подлог! Это мошенничество! — голос Галины Петровны, её свекрови, звенел, отскакивая от кафельного пола. — Вы понимаете, что она аферистка?! Она опоила старуху! Она втерлась в доверие!
Галина Петровна была красной, как переспелый помидор. Ее дорогая норковая шуба (купленная, кстати, на деньги, отложенные на лечение той самой "старухи") распахнулась, обнажая массивную золотую цепь на шее.
Рядом топтался Игорь, муж Веры. Он выглядел растерянным и жалким. Он то смотрел на разъяренную мать, то бросал виноватые взгляды на жену.
— Мам, ну тише ты... Люди смотрят... — бормотал он.
— Пусть смотрят! — взвизгнула Галина Петровна. — Пусть все видят, кого мы пригрели! Змею! Я тебя, Вера, как дочь приняла! А ты?! Ты у моей матери квартиру украла! У родной дочери кусок изо рта вырвала!
Вера молчала. Она сидела на жесткой банкетке, сцепив руки на коленях так, что костяшки побелели. В сумочке, прижатой к боку, лежало завещание.
Маленький листок бумаги, который только что перевернул их жизни.
"Всё мое имущество, в чем бы оно ни заключалось и где бы ни находилось, в том числе квартиру по адресу..., я завещаю Смирновой Вере Андреевне".
Не дочери. Не внуку.
А ей. Невестке. "Чужой девке", как любила называть её Галина Петровна за глаза.
— Вера, — Игорь, наконец, решился подойти. Он присел перед ней на корточки. — Вер... ну ты же понимаешь, что это ошибка? Бабушка... она в последнее время была не в себе. Деменция, склероз... Ты, наверное, просто подсунула ей бумагу, а она и не поняла?
Вера подняла на мужа глаза. Усталые, сухие глаза, в которых больше не было любви.
— Не в себе, говоришь? — тихо спросила она. — А когда она пять лет лежала пластом, она была в себе? Когда я ей пролежни обрабатывала, она была в себе? Когда она звала тебя: "Игорюша, внучек, зайди", а ты говорил "мне некогда, я в танки играю", она была в себе?
— Не приплетай! — рявкнула свекровь, подлетая к ним. — Игорь работал! Он мужчина! А ты дома сидела, у тебя времени вагон был! Это был твой долг! Ты жила в ее квартире!
— Я жила в вашей квартире, Галина Петровна, — поправила Вера. — В той, которую вы сдавали, а мы с Игорем снимали у вас за полную цену. А у бабушки я жила последние два года. На раскладушке. Рядом с ее кроватью.
История эта началась семь лет назад.
Тогда Вера, наивная двадцатидвухлетняя девчонка из провинции, вышла замуж за "москвича" Игоря.
Любовь была сумасшедшая. Игорь казался принцем: высокий, статный, с квартирой (как он говорил).
На деле квартира оказалась маминой. Галина Петровна, властная и шумная женщина, сразу поставила условия:
— Живите, детки. Но порядок такой: вы мне платите тридцать тысяч в месяц. Это по-божески, соседи за сорок сдают. Деньги мне нужны, я женщина одинокая, привыкла жить хорошо.
Вера согласилась. Она работала в банке, зарплата была неплохая. Они потянули.
Первые два года жили более-менее спокойно. Свекровь приходила раз в месяц за деньгами и с ревизией: проверяла, нет ли пыли на шкафах, не поцарапали ли паркет.
— Ты, Верка, смотри у меня, — тыкала она пальцем с длинным маникюром в полироль. — Квартира — это капитал! Испортишь — платить будешь!
А потом случилась беда.
Заболела мать Галины Петровны, Анна Ильинична. Инсульт.
Старая, интеллигентная женщина, бывшая учительница музыки, в одночасье превратилась в беспомощный "овощ". Парализовало правую сторону, речь отнялась.
Галина Петровна, узнав об этом, всплеснула руками:
— О господи! За что мне это наказание?! Как не вовремя! У меня путевка в Турцию горит!
Из больницы Анну Ильиничну выписали через три недели. "Домой, на долечивание".
— Ну что ж, — сказала свекровь на семейном совете. — Сиделку нанимать дорого. Сейчас такие цены дерут — ужас. Тридцать тысяч, сорок... Где я такие деньги возьму?
Она посмотрела на Игоря. Игорь посмотрел в пол.
— Мам, ну у нас тоже нет лишних...
— Значит так, — Галина Петровна перевела взгляд на Веру. — Вера, ты же все равно в декрет собиралась? Вот и потренируешься. Будешь ходить к бабушке. Утром перед работой забежала, покормила, памперс поменяла. В обед... ну, в обед договаривайся с начальством, отпрашивайся. А вечером — полноценный уход.
Вера опешила.
— Галина Петровна, я работаю полный день. У меня график с девяти до шести. Как я буду в обед ездить? Это другой конец района.
— Твои проблемы! — отрезала свекровь. — Хочешь жить с моим сыном — помогай семье. Бабушка нам квартиру оставит. Трехкомнатную! В сталинке! Это, милочка, миллионы! Ради такого наследства можно и побегать.
И Вера побежала.
Первые полгода были адом.
Она вставала в пять утра. Готовила завтрак Игорю, потом варила свежий бульон и кашу для Анны Ильиничны (Галина Петровна сказала: "Никаких банок! Только домашнее! Мама привыкла к хорошему!").
Бежала к бабушке. Кормила с ложечки. Меняла тяжелый, пропитанный запахом болезни памперс. Ворочала грузное, неподвижное тело, чтобы обработать спину камфорным спиртом. Анна Ильинична мычала и плакала. Ей было стыдно. Стыдно перед чужой по сути девушкой.
Потом Вера неслась на работу. Опаздывала. Получала выговоры.
В обед она не ела. Она хватала такси (тратя свои деньги) и мчалась обратно. Снова памперс, снова вода, снова таблетки.
Вечером — третий заход. Мытье, стирка белья (машинки у бабушки не было, старая "Вятка" сломалась, а новую Галина Петровна покупать отказалась: "Ручками, Вера, ручками! Не барыня!").
Игорь в этом не участвовал никак.
— Вер, ну я мужик, меня тошнит от вида фекалий, — морщился он, когда она просила помочь перевернуть бабушку. — У меня тонкая душевная организация.
Галина Петровна появлялась раз в неделю. Приносила пакет апельсинов (которые Анна Ильинична не могла жевать) и садилась в кресло.
— Ну как ты, мамуля? — щебетала она. — Выглядишь плохо. Вера, ты ее плохо кормишь? Почему она такая бледная?
Анна Ильинична смотрела на дочь здоровым глазом, и в этом взгляде была такая тоска, что у Веры сжималось сердце.
Через год Вера уволилась.
Начальство поставило ультиматум: или работа, или "твои бега".
— Ну и правильно! — обрадовалась свекровь. — Сиди дома. Заодно и квартирой займешься. А то там пыль по углам.
— Галина Петровна, — робко спросила Вера. — А как мы жить будем? Одной зарплаты Игоря не хватит. И аренда... Может, вы нам скидку сделаете? Мы же за вашей мамой ухаживаем.
Свекровь вытаращила глаза:
— Какую скидку?! Ты что, торгуешься?! Это твоя бабушка тоже, раз ты в семью вошла! Не стыдно?! А деньги мне нужны. Я на нервной почве, между прочим, лечусь. Спа-процедуры, массаж. Знаешь, сколько это стоит?
И они стали жить на зарплату Игоря.
Денег катастрофически не хватало. Вера перестала покупать себе одежду. Донашивала старые джинсы. Косметику забросила. Похудела на десять килограммов от беготни и недоедания.
Но самое странное — она привязалась к Анне Ильиничне.
Оказалось, что за немощным телом скрывается ясный ум.
Речь постепенно стала возвращаться. Сначала отдельные звуки, потом слова.
Вера занималась с ней. Читала книги вслух. Делала массаж пальцев.
— Ве... ра... — однажды отчетливо сказала старушка. — Спа... си... бо.
Вера заплакала.
Они проводили вместе дни напролет.
Анна Ильинична рассказывала (медленно, с трудом) о своей молодости. О том, как эвакуировалась в войну. Как учила детей музыке. Как любила мужа.
— А Галка... — вздыхала она. — Галка... эгоистка. Я ее... избаловала. Все лучшее... ей. Думала... оценит. А она...
— Не надо, Анна Ильинична, — успокаивала ее Вера. — Галина Петровна работает, устает...
— Врет... — шептала старушка. — Не любит... Ждет... пока сдохну. Квартиру... ждет.
Это было правдой.
Галина Петровна уже планировала ремонт.
— Вот тут стену снесем, — рассуждала она, расхаживая по комнате, где лежала живая мать. — Сделаем студию. А эту рухлядь, — она кивала на старинное пианино, — на помойку. Или продадим. Вера, узнай, сколько дают за "Беккер"?.
— Галина Петровна, тише, бабушка слышит! — шипела Вера.
— Да что она слышит? — отмахивалась свекровь. — Она овощ. У нее мозг атрофировался. Мам, ты слышишь? Моргай, если слышишь!
Анна Ильинична закрывала глаза и притворялась спящей.
Так прошло пять лет.
Пять долгих лет.
Вера потеряла подруг (некогда встречаться). Потеряла квалификацию (пять лет без работы). Потеряла красоту (седые волосы в двадцать семь).
Отношения с Игорем испортились окончательно. Он привык, что жены вечно нет, что она у "бабки". Он начал задерживаться на работе. От него пахло чужими духами.
— Тебе кажется, — отмахивался он. — Ты одичала со своими горшками. Превратилась в старуху. Посмотри на себя! Кожа да кости.
Однажды, когда Веры не было рядом (она ушла в магазин за памперсами), Игорь привел в квартиру женщину.
Вера вернулась раньше. Дверь была не заперта.
Она услышала смех из спальни — той самой, где они когда-то с Игорем ночевали, когда гостили у бабушки первые дни. Теперь эта комната пустовала, Вера спала рядом с больной.
Она не вошла. Она просто села на кухне и закрыла уши руками.
Анна Ильинична в соседней комнате начала стонать. Звать Веру.
Вера вошла к ней. Лицо старушки было искажено гневом.
— Гони... — прохрипела она. — Гони... кобеля.
— Не могу, Анна Ильинична, — тихо сказала Вера, меняя ей простынь. — Мне идти некуда. Мои родители в деревне, там работы нет, дом разваливается. И вас я не брошу. Кто вам воды подаст?
Анна Ильинична заплакала. По её морщинистой щеке, пергаментной и сухой, покатилась слеза.
— Дура... ты... Вера. Святая... дура.
На следующий день Анна Ильинична потребовала вызвать нотариуса.
— Зачем? — удивилась Вера.
— Надо... Пенсию... доверенность... Надо.
Вера вызвала. Подумала — действительно, может, проблемы с получением пенсии, карту надо перевыпустить.
Нотариус, строгая женщина в очках, пришла. Запросила справку от психиатра (Вера и это организовала, благо врач был знакомый, подтвердил дееспособность — мозг у Анны Ильиничны был ясен, несмотря на тело).
Они закрылись в комнате. Веру выгнали на кухню.
О чем они говорили час — Вера не знала.
Нотариус вышла, сухо кивнула и ушла.
Анна Ильинична позвала Веру.
— Спрячь... — она протянула ей копию документа. — Никому... Потом. Когда умру.
Вера не читала. Она сунула бумагу в дальний карман сумки и забыла. Ей было не до того. У бабушки началось ухудшение.
Пневмония.
Лежачие больные часто уходят от пневмонии.
Вера боролась месяц. Уколы, антибиотики, ингаляции. Она почти не спала.
Галина Петровна в это время была в Египте.
— Ну что ты звонишь?! — кричала она в трубку сквозь шум моря. — У меня роуминг! Вылечится! Она живучая! Я прилечу через неделю!
Анна Ильинична умерла у Веры на руках.
Тихо, под утро.
Она пожала Вере руку своей здоровой левой рукой. Посмотрела в глаза. И улыбнулась. Впервые за годы — спокойно и счастливо.
— Живи... — выдохнула она.
И все.
Похороны были пышные.
Галина Петровна (вернувшаяся загорелой и отдохнувшей) устроила спектакль. Самый дорогой гроб. Оркестр. Поминки в ресторане.
Она рыдала над могилой так, что вороны с веток взлетали.
— Мамочка! На кого ты меня покинула?! Сиротинушка я теперь!
Игорь поддерживал мать под локоть, скорбно морща лоб.
Веру никто не замечал. Она стояла в сторонке, в своем старом черном пальто. Ей не дали слова на поминках. Да она и не хотела.
Она прощалась с Другом. С единственным человеком, который в этой семье ее любил.
А через неделю они пошли к нотариусу. Открывать наследственное дело.
Галина Петровна шла как на праздник. В шубе, на каблуках.
— Ну что, Игорек, — рассуждала она по дороге. — Квартиру мы, конечно, продадим. Район хороший, дорогой. Купим тебе машину новую. А мне... мне дачку присмотрим. Давно мечтала о даче с баней.
— А Вера? — спросил Игорь.
— А что Вера? — удивилась мать. — Вера пусть на работу устраивается. Хватит на шее сидеть. Теперь бабушки нет, оправдания кончились. Пусть идет полы мыть, если в банк не берут.
Вера шла сзади и молчала.
И вот этот момент.
Нотариус вскрыла конверт. Зачитала текст.
Тишина была такая, что было слышно, как гудит лампа дневного света.
И потом — взрыв.
— Ты подделала! — орала Галина Петровна, тыча пальцем в лицо Вере. Ноготь едва не царапнул глаз. — Ты заставила! Ты шантажировала её! Я в суд подам! Я тебя посажу!
— Успокойтесь, гражданка, — ледяным тоном осадила ее нотариус. — Завещание составлено по всем правилам. Анна Ильинична была в здравом уме. Я лично беседовала с ней час. Она мне все рассказала. И про то, кто за ней ухаживал. И про то, кто в Египте отдыхал. И про то, кто ждал ее смерти.
— Вы... вы тоже в доле?! — задохнулась от возмущения Галина Петровна. — Ах вы, шайка! Коррупция!
— Мама, пойдем, — Игорь потянул мать за рукав. Он был бледен. Он понимал, что скандал ничего не даст.
Галина Петровна вырвалась.
— Я не уйду! Это моя квартира! Моя! По праву крови!
— По праву совести, Галина Петровна, — вдруг громко сказала Вера.
Она встала. Расправила плечи.
Странно, но страх прошел. Впервые за семь лет она не боялась этой женщины.
— Совесть? — прошипела свекровь. — У тебя есть совесть? Ты обокрала семью!
— Я "семью" обслуживала пять лет. Бесплатно. Без выходных. Я потеряла здоровье. Я потеряла молодость. Бабушка это видела. И она решила так, как решила. Это её воля. Последняя.
— Да пошла ты со своей волей! — Галина Петровна плюнула на пол. — Игорь! Ты почему молчишь?! Твоя жена — воровка! Разводись с ней! Сейчас же! Чтобы духу ее не было! Вышвырни ее!
Игорь посмотрел на Веру.
В его глазах зажглась надежда. Хитрый огонек.
— Мам, подожди. Зачем разводиться? Вера — моя жена. Значит, квартира — наша общая. Семейная. Ну, Вер? Мы же семья? Мы же вместе?
Он шагнул к ней, попытался обнять.
— Мы ее продадим, как мама хотела... Поделим деньги... Маме часть, нам часть... Все будет честно. Ну?
Вера смотрела на мужа и видела перед собой слизняка.
Скользкого, приспособленческого.
Того самого, который брезговал памперсами. Который приводил любовницу, пока жена мыла его бабушку.
— Нет, Игорь, — сказала она.
— Что "нет"?
— Квартира не общая. Это наследство. По закону, имущество, полученное в наследство одним из супругов, разделу не подлежит. Это только мое.
— Ты... ты что, крысишь от мужа? — голос Игоря стал жестким. — Ах ты, тварь! Мама права была!
— Права, — кивнула Вера. — Мама всегда права. Иди к маме.
— В смысле?
— В прямом. Я подаю на развод. И на выселение. У тебя есть прописка у мамы? Вот и живи там. А из бабушкиной квартиры... из МОЕЙ квартиры... съезжай. Сегодня же.
— Ты не посмеешь! — заорала Галина Петровна. — Мы тебя... мы тебя в порошок сотрем!
— Попробуйте, — Вера достала телефон. — У меня есть аудиозаписи. Бабушка просила записывать наши разговоры. Последние полгода. Она знала, что вы устроите. Там много интересного. И про "сдохни скорей", и про "овощ", и про то, как вы, Игорь, бабушку "любили". Хотите, я в суде включу? Или на Ютуб выложу?
Блеф. Никаких записей не было. Анна Ильинична была слишком благородна для этого.
Но они купились.
Лица у обоих вытянулись. Страх перед публичным позором оказался сильнее жадности.
— Чтоб ты подавилась этой квартирой! — прокляла ее свекровь. — Пошли, Игорь! Бог ее накажет!
Они вылетели из кабинета, хлопнув дверью.
Вера осталась одна.
Нотариус сняла очки и потерла переносицу.
— Сильная вы женщина, Вера Андреевна. Бабушка ваша... Анна Ильинична... она мне сказала тогда: "Верочка — единственный свет в моем аду. Спасите её от них". Вот, спасла.
Вера вышла на улицу.
Шел снег. Крупный, мягкий, пушистый. Он падал на грязный асфальт и превращал его в белое полотно.
Вера вдохнула полной грудью.
Воздух был вкусным. Свободным.
У нее не было мужа. Не было работы. Не было денег.
Но у нее была крыша над головой. Своя.
И у нее была жизнь. Вся жизнь впереди.
Она пойдет учиться. Вернется в банк, или освоит новую профессию. Она сделает ремонт. Вынесет старую мебель (кроме пианино "Беккер", конечно, его она отреставрирует и будет учиться играть, как хотела Анна Ильинична).
Она родит ребенка. От мужчины, который будет любить её, а не квартиру.
Вера улыбнулась снежинкам.
— Спасибо, бабушка, — шепнула она в небо. — Я справлюсь.
Галина Петровна пыталась судиться полгода. Тратила деньги на адвокатов, писала жалобы. Бесполезно. Дееспособность была подтверждена железобетонно.
Игорь пытался вернуться. Приходил с цветами, ныл, стоял на коленях под дверью. Вера сменила замки и не открыла.
Сейчас он живет с мамой. Они грызутся каждый день. Галина Петровна пилит его за то, что упустил квартиру. Игорь пьет.
А в окнах сталинской трешки по вечерам горит теплый свет. И звучит неумелая, но старательная игра на пианино. Это Вера учит "Лунную сонату". Для души.