Помню, как-то раз попал я в районную больницу в начале восьмидесятых. Не буду вдаваться в подробности, скажу лишь — застудился прилично. И вот лежу я в палате, наблюдаю за жизнью этого учреждения изнутри. А там, скажу я вам, разворачивалось настоящее представление каждый раз, когда приходило время смены дежурства.
Около восьми вечера начиналось самое интересное. Людмила Петровна, дневная медсестра, уже откровенно поглядывала на часы. Женщина лет пятидесяти, с начёсом, который не трогали уже третьи сутки, и халатом, накрахмаленным до состояния брони. Она методично собирала свои вещи: авоську с батоном и баночкой сгущёнки, которую ей принесли благодарные родственники пациента из седьмой палаты.
Священный ритуал передачи смены
— Таня! Ты где там ходишь? — раздавалось из ординаторской. — Уже восемь пять, а ты всё нет как нет!
Татьяна Викторовна, ночная медсестра, появлялась обычно минут на десять позже положенного. Молодая ещё, лет тридцати, вечно с красными глазами — то ли от недосыпа, то ли от домашних хлопот. Трое детей дома, муж на заводе работает, а она два через два мотается в эту больницу на окраине города.
— Извини, Люд, автобус опоздал, — выдыхала она, скидывая пальто прямо на стул в ординаторской.
— Автобус! Каждый раз у тебя автобус! — Людмила Петровна начинала свою привычную тираду. — В моё время мы пешком за пять километров через всё село ходили и ни на минуту не опаздывали!
Татьяна молча натягивала халат, завязывала косынку. Спорить было бесполезно — старшие медсёстры считали себя вправе поучать молодёжь при каждом удобном случае.
А дальше начинался главный спектакль — передача дел. Я как-то раз специально притворился спящим, чтобы послушать, как это происходит. Господи, что там творилось!
— Так, в третьей палате дедушка Василий — ему в полночь укол, но смотри, он хитрый, будет говорить, что уже делали. Не верь! В журнале отмечай обязательно, — начинала свой монолог Людмила Петровна.
— Записываю, — Татьяна доставала потрёпанный блокнот.
— В пятой палате тётя Клава — с ней вообще отдельная история. Она у нас "принцесса на горошине". То ей подушка не так лежит, то температура в палате не такая, то вода не той температуры. И запомни — ей строго после одиннадцати ничего не давать, а то она у нас тут санаторий устроила!
— А что с новеньким из седьмой? — спрашивала Татьяна.
— А-а-а, этот! — Людмила Петровна закатывала глаза. — Интеллигент московский. Всё ему не по нраву. И простыни у нас не те, и тапочки казённые носить не желает, свои привёз. Ему в двенадцать таблетки — две белые и одна жёлтая. Перепутаешь — скандал устроит, жаловаться будет.
Я лежал в своей палате и думал — вот же театр! Причём бесплатный, каждый вечер новое представление.
Реальная работа начиналась после девяти
После того как Людмила Петровна наконец-то уходила, делая напоследок грозный вид и повторяя раз пятый про дедушку Василия и его хитрость, Татьяна Викторовна преображалась. Исчезала усталость, появлялась какая-то деловитость.
Она начинала обход палат. Не формальный, когда заглянул в дверь и пошёл дальше, а настоящий. Заходила, спрашивала, как дела, что беспокоит. С дедушкой Василием разговаривала по-человечески, шутила. С тётей Клавой, этой пресловутой "принцессой", находила общий язык за минуту.
— Клавдия Семёновна, давайте я вам подушечку поправлю, — говорила она мягко. — И водички свежей принесу, сейчас как раз чайник вскипел.
И тётя Клава, которая днём всех доставала своими капризами, расплывалась в улыбке.
— Танечка, ты у нас одна такая, человечная, — говорила она.
Я тогда подумал — вот в чём разница. Людмила Петровна работала "по должности". Делала то, что написано в её обязанностях, ни больше ни меньше. А Татьяна — она работала сердцем. Хотя, казалось бы, кому легче было быть душевной? Той, у которой дома трое детей и муж требует ужин на столе к его приходу, или той, у которой уже взрослые дети разъехались и остались только кот да телевизор?
Ночные секреты больничных коридоров
Часам к одиннадцати больница погружалась в особую атмосферу. Коридоры пустели, оставались только редкие звуки — чьи-то шаги, скрип половиц, шелест халата медсестры. В такие моменты время как будто замедлялось.
Помню, как-то ночью мне приспичило в уборную. Вышел в коридор — а там сидит Татьяна Викторовна на стуле возле ординаторской, чашка чая в руках, смотрит в окно. Села на минутку передохнуть между обходами.
— Не спится? — спросила она, заметив меня.
— Да вот, не очень, — ответил я.
— Проходите, присаживайтесь, если не спится. Только тихо, остальные-то спят.
Мы разговорились. Она рассказала, как попала работать сюда. После училища распределили в эту районную больницу. Собиралась год отработать и в город уезжать, в областную. Но тут муж появился, дети пошли, и вот уже десять лет тут.
— А не жалеете? — спросил я.
— Знаете, бывает по-разному, — задумалась она. — Людмила Петровна вон всю жизнь здесь, вроде привыкла, а всё равно каждого встречает как врага. А я думаю — раз уж судьба привела сюда, надо делать своё дело хорошо. Люди же приходят не от хорошей жизни. Им и так плохо, зачем ещё хуже делать?
Мудрые слова, подумал я тогда. Простые, но мудрые.
Утренняя развязка и новый круг
В семь утра начиналась обратная процедура. Приходила Людмила Петровна, свежая, с новым начёсом, в выглаженном халате. Татьяна к этому времени уже откровенно валилась с ног. Ночь без сна, постоянные обходы, уколы, просьбы пациентов.
— Ну что, как ночка прошла? — бодро интересовалась Людмила Петровна.
— Нормально всё. Дедушка Василий укол получил вовремя, тётя Клава спала спокойно, новенькому таблетки давала — претензий не было, — Татьяна передавала журнал.
— А ты отметку сделала про укол? А про таблетки? А температуру измеряла всем по графику?
— Всё сделала, Людмила Петровна, всё в журнале.
— Ну смотри, а то потом разбирайся. Помнишь, как в прошлом месяце Валентина не записала про капельницу, так её заведующая две недели мурыжила?
Татьяна молча кивала, собирала свои вещи. Ей ещё домой добираться, детей в садик отводить, суп варить. А потом снова сюда, в восемь вечера.
Я смотрел на этих двух женщин и понимал — они обе нужны этой системе. Людмила Петровна с её дотошностью, журналами и строгостью держала порядок. Без неё тут началась бы анархия. А Татьяна давала то, чего не впишешь ни в какой журнал — человечность, сочувствие, душевное тепло.
Спустя годы я понял главное
Сейчас, оглядываясь назад, я осознаю, как много значила эта рутинная процедура передачи смены. В ней отражалась вся наша жизнь того времени. Строгость и формализм сверху, человечность и сердечность внизу. Записи в журналах и живые разговоры. Должностные инструкции и личное участие.
Районная больница в маленьком городке — это был целый мир со своими правилами. И смена дежурства была не просто формальностью. Это была граница между днём и ночью, между строгостью и мягкостью, между правилами и человечностью.
Людмила Петровна и Татьяна Викторовна — два разных подхода к одной работе. И обе были правы по-своему. Первая учила ответственности и дисциплине. Вторая показывала, что за каждой записью в журнале стоит живой человек с его страхами и надеждами.
Вот такой она была — смена медсестры в районной больнице. Целое действо, настоящий спектакль, который разыгрывался каждый день. И знаете, именно это делало советское здравоохранение живым. Не идеальным, с кучей недостатков и проблем, но живым и человечным.