Декабрь 1925 года выдался в Ленинграде промозглым и хмурым. Город кутался в серую дымку, а Нева уже давно сковал лёд. В гостинице «Англетер» на улице Герцена горничные разносили по номерам горячий чай и свежие газеты. Никто из них не подозревал, что через несколько дней название этого отеля станет известно всей стране — но не благодаря роскоши интерьеров или именитым постояльцам.
Двадцать третьего декабря сюда заселился молодой человек с копной золотистых волос и странно погасшим взглядом голубых глаз. Портье сразу узнал его — ещё бы, Сергея Есенина знала вся Россия. Его стихи о берёзках и клёнах заучивали наизусть гимназистки, его поэмы декламировали на литературных вечерах, его имя гремело на всю страну. Тридцать лет — возраст расцвета. Слава, какой не снилось большинству современников. И всё-таки что-то было не так.
«Пятый номер», — бросил Есенин, забирая ключ. Голос его звучал глухо, словно через вату.
Горничная Настя, которой тогда едва исполнилось девятнадцать, потом вспоминала: «Он показался мне смертельно уставшим. Не пьяным — уставшим. Будто нёс на плечах что-то невыносимо тяжёлое».
А ведь буквально за несколько месяцев до этого Есенин переживал настоящий триумф. Его сборник «Персидские мотивы» раскупали за считанные дни. Поклонницы караулили у подъезда его московской квартиры. На поэтических вечерах он срывал овации — стоило ему только появиться на сцене, как зал взрывался аплодисментами. Критики называли его голосом русской души, народным поэтом, наследником Пушкина и Лермонтова. Чего ещё можно желать в тридцать лет?
И вот этот самый человек сидит в ленинградской гостинице и смотрит в окно на заснеженную улицу с таким выражением, будто видит там нечто ужасное.
Что же случилось?
Чтобы понять это, нужно отмотать время назад — в те годы, когда Серёжа Есенин был ещё не знаменитым поэтом, а простым рязанским пареньком с васильковыми глазами и непослушными кудрями.
Родился он в селе Константиново, в крестьянской семье. Мать, Татьяна Фёдоровна, рано отдала сына на воспитание деду по материнской линии — в семье было трудно с деньгами, а у стариков худо-бедно имелось хозяйство. Маленький Серёжа рос среди полей и берёз, слушал бабушкины сказки и песни. Именно тогда, в раннем детстве, в его душу впечаталась та самая «русскость», которая потом прославит его на весь мир.
Но была и другая сторона этого детства — ощущение ненужности. Мать, которая появлялась редко. Отец, работавший в Москве приказчиком в мясной лавке и почти не бывавший дома. Мальчик рано научился прятать боль за улыбкой и бравадой. Эта привычка останется с ним навсегда.
В девять лет Серёжу отправили в земское училище, потом — в церковно-учительскую школу. Все думали, что он станет сельским учителем. Но судьба распорядилась иначе.
Стихи он начал писать рано, лет в четырнадцать. Первые опыты были подражательными, неловкими — но уже тогда в них проскальзывало что-то настоящее. А в семнадцать лет Есенин приехал в Москву, устроился в типографию Сытина и погрузился в литературную жизнь столицы.
Дальше всё понеслось стремительно. Знакомство с Блоком, который первым оценил талант молодого поэта. Публикации в журналах. Скандальная слава имажинистов. Головокружительный роман с Айседорой Дункан — знаменитой американской танцовщицей, которая была старше его на восемнадцать лет. Их свадьба потрясла обе столицы. Она — мировая звезда, босоногая богиня танца. Он — крестьянский сын, ставший главным поэтом России.
Они путешествовали по Европе и Америке. Останавливались в лучших отелях. Журналисты преследовали их повсюду. Казалось бы — вот она, сказка наяву.
Но именно тогда начался распад.
Есенин пил. Пил много, страшно, запоями. В пьяном угаре крушил гостиничные номера, оскорблял случайных людей, лез в драки. Дункан пыталась его спасти — нанимала врачей, увозила в санатории. Бесполезно. Через два года их брак рассыпался.
«Изадора хорошая, — писал он другу. — Но мне с ней душно. Она не понимает, чего я хочу. Да я и сам не понимаю».
Это непонимание самого себя преследовало Есенина всю жизнь. Он метался между Москвой и Ленинградом, между очередными возлюбленными, между надеждой и отчаянием. Женился ещё несколько раз — и каждый брак заканчивался катастрофой. Последней его женой стала Софья Толстая, внучка великого писателя. Ей казалось, что она сможет его удержать. Не смогла.
За несколько месяцев до смерти Есенин лёг в психиатрическую клинику. Официально — лечиться от алкоголизма. На самом деле — спрятаться от самого себя. Там было тихо, там его не беспокоили кредиторы и бывшие жёны, там можно было просто лежать и смотреть в потолок.
Но двадцать первого декабря он неожиданно выписался. Врачи возражали — лечение не закончено. Есенин настоял. Собрал вещи и уехал в Ленинград.
Зачем? Этого не знает никто.
Есть версия, что он хотел начать новую жизнь. Думал перевезти в Ленинград семью — Софью и маленького сына. Планировал открыть журнал. Строил какие-то планы. Но если это так — почему в глазах его была такая смертная тоска?
Последние дни Есенина в «Англетере» окутаны странной дымкой. Одни свидетели утверждали, что он был весел и много шутил. Другие — что сидел в номере один и никого не хотел видеть. Он встречался со старыми друзьями-литераторами, читал им новые стихи, обсуждал издательские дела. Внешне всё выглядело нормально.
Но двадцать седьмого декабря произошло нечто странное.
В тот день Есенин пригласил к себе нескольких знакомых. Читал стихи — в том числе те, что написал совсем недавно. Много говорил о своих планах. А потом вдруг замолчал, подошёл к окну и долго смотрел на зимнюю улицу.
«Устал я», — сказал он тихо. Никто не придал этому значения. Мало ли, устал человек. С утра небось опять пил.
Вечером гости разошлись. Есенин остался один в пятом номере гостиницы «Англетер».
Что он делал в ту ночь? Мы знаем только одно — он писал. Писал своё последнее стихотворение. То самое, которое потом выучит наизусть вся страна.
«До свиданья, друг мой, до свиданья...»
По легенде, он написал эти строки собственной кровью — чернил под рукой не оказалось. Правда это или нет — теперь уже не установить. Но стихотворение сохранилось. Восемь строк прощания с жизнью.
Утром двадцать восьмого декабря горничная Настя постучала в дверь пятого номера. Никто не ответил. Она постучала ещё раз, погромче. Тишина. Позвали коридорного с запасным ключом.
Дверь открыли.
Сергей Есенин висел на трубе парового отопления. Поэт, которого обожала вся Россия, ушёл из жизни в тридцать лет — на самом пике славы.
Новость облетела страну мгновенно. Люди плакали на улицах. У московского крематория, где проходила панихида, собралась огромная толпа — говорили, что проститься с поэтом пришло больше ста тысяч человек. Женщины рыдали так, что их приходилось выводить под руки.
И все задавались одним вопросом: почему?
Почему человек, у которого было всё — талант, слава, деньги, любовь тысяч поклонников — решил добровольно уйти из жизни? Что толкнуло его к этому страшному шагу именно тогда, когда он достиг вершины?
Ответов нашлось множество. Одни винили алкоголь, разрушивший его тело и душу. Другие — неудачные браки и сердечные раны. Третьи — давление советской власти, которая всё меньше нуждалась в «крестьянских поэтах» и всё больше требовала воспевания заводов и коммун. Четвёртые шептались о том, что это вовсе не самоубийство, а убийство, замаскированное под суицид.
Эти споры не утихают до сих пор. Каждые несколько лет появляется новая книга или статья, утверждающая, что Есенина убили агенты госбезопасности. Приводятся какие-то новые документы, показания свидетелей, результаты экспертиз. Но окончательной ясности нет и, наверное, уже не будет.
Мне же кажется, что правда — в другом.
Есенин всю жизнь носил в себе страшную раздвоенность. С одной стороны — деревенский мальчик, влюблённый в рязанские поля и берёзовые рощи. С другой — столичная знаменитость, привыкшая к ресторанам, гостиницам и заграничным турне. Он метался между этими двумя мирами, не в силах выбрать ни один.
Его стихи о деревне — это стихи человека, который деревню потерял. Он воспевал то, чего больше не имел. Избы его детства давно снесли, поля распахали под колхозы, старую Россию погребла революция. А новой России он был чужой — слишком нежный, слишком тоскующий, слишком погружённый в прошлое.
«В своей стране я словно иностранец», — написал он незадолго до смерти. Вот она, формула его трагедии.
Слава не принесла ему счастья. Напротив — она отняла последние остатки покоя. Чем больше его обожали, тем острее он чувствовал своё одиночество. Люди любили образ, маску, легенду. А живого Серёжу Есенина — с его страхами, сомнениями, детскими обидами — не знал никто.
Айседора Дункан, узнав о его смерти, сказала: «Я всегда знала, что так будет. Он был слишком хрупким для этого мира».
Она пережила его всего на два года. Погибла нелепо и страшно — задушенная собственным шарфом, который намотался на колесо автомобиля. Некоторые увидели в этом мистическое совпадение, другие — просто роковую случайность.
Но Есенин остался в памяти навсегда. Его стихи читают и сегодня — почти сто лет спустя. Читают и плачут, как плакали тогда, в декабре двадцать пятого.
«Не жалею, не зову, не плачу, Всё пройдёт, как с белых яблонь дым...»
Он знал. Знал, что уйдёт молодым. Знал, что слава — это ловушка. Знал, что триумф и трагедия иногда неотличимы друг от друга.
И всё-таки написал — до самого конца. До последней кровавой строчки на гостиничном листке.
Может быть, в этом и был его настоящий триумф. Не в овациях и не в толпах поклонниц. А в том, что он остался поэтом до последнего вздоха. И даже смерть свою превратил в стихотворение.