Я стояла в прихожей с коробкой рассады в руках. Ноги ватные. В ушах шумит. Смотрю на мужа, а он даже глаз от телевизора не отрывает. Щелкает пультом.
— Толь, ты чего сказал? Повтори.
Он вздохнул. Тяжко так, будто я у него почку прошу, а не ключи от своего дома.
— Люда, не начинай, а? — Толя наконец повернулся. Лицо недовольное, губы поджаты. — Зина позвонила. Ей плохо. Давление скачет, в городе дышать нечем. Врачи сказали — нужен покой и свежий воздух. Я ей ключи и отвез. Утром еще.
Коробка с помидорами чуть не полетела на пол. Я аккуратно, дрожащими руками, поставила её на тумбочку.
— В смысле — отвез? — голос сел. — А мы? У меня там огурцы не политы неделю! У меня перцы! Толя, ты головой думаешь? Выходные на носу!
— Да сдались тебе эти огурцы! — махнул он рукой. — Купим мы твои огурцы на рынке. Человеку плохо, понимаешь? Родная сестра! А ты за грядки свои трясешься. Эгоистка.
Я опешила. Я — эгоистка?
Дача эта — не «наша». Она — моя. Строго моя. От родителей осталась. Папа каждый гвоздь там сам забивал, мама каждую клумбу руками выхаживала. Когда их не стало, я там всё сохранила. Дом утеплила. Баню мы с Толей ставили, да, но на деньги с продажи маминой «однушки».
Толя на даче — гость. Шашлык пожарить, пива выпить, пузом кверху на шезлонге полежать. Грядки? «Не мужское дело». Косить траву? «У меня спина». А теперь он, видите ли, распорядился.
— Так, — я выдохнула. — Звони. Пусть собирается. Я еду. Мне поливать надо.
Толя аж подскочил на диване.
— Ты совсем, что ли? Куда она поедет на ночь глядя? Она только расположилась! Не трогай человека. Потерпят твои помидоры неделю. Не засохнут. А засохнут — туда им и дорога.
— Толя, ты берега не попутал? — я подошла к нему вплотную. — Это мой дом. Ты почему у меня не спросил?
— Потому что мы семья! — рявкнул он. — И у нас всё общее! А ты жадная. Жалко тебе? Пусть поживет недельку-другую, оклемается.
— Недельку-другую?!
Я молча развернулась. Схватила сумку, ключи от машины (слава богу, свои).
— Ты куда? — крикнул Толя мне в спину.
— На дачу. Выгонять твою «больную».
— Не смей! Люда, вернись! Я запрещаю! — он вскочил, но я уже хлопнула дверью.
***
Пока ехала — трясло. Руль сжимала так, что костяшки побелели.
Зинаида. Золовка моя драгоценная. 50 лет бабе, а ума как у ракушки. Всю жизнь «болеет». То мигрень, то магнитные бури, то пятка чешется. Работать? Нет, что вы, у неё тонкая душевная организация. Живет на пенсию матери и подачки Толика. Моего мужа, между прочим. Который из нашего семейного бюджета тайком ей купюры в карман сует. Думает, я не вижу.
Я терпела. Ну, сестра же. Кровь не водица. Но дача — это святое. Это моя территория. Моя крепость.
Подъезжаю к поселку. Сердце колотится. Думаю: может, и правда ей плохо? Может, лежит там пластом, чай пьет на веранде?
Подъезжаю к воротам. И слышу — басы. Бум-бум-бум.
У меня глаза на лоб. Это у кого музыка? У соседей? Нет. У меня. Из-за моего забора дым столбом. Запах шашлыка такой, что слюна выделяется, только от злости она горькая.
Выхожу из машины. Калитка заперта изнутри.
— Зина! — кричу. — Открывай!
Тишина. Только музыка орет. Какая-то попса дешевая.
Я своим ключом в замок — не идет. Задвижка изнутри! Ах ты ж...
Я начала колотить в металлопрофиль кулаком.
— Открывай, кому говорю!
Слышу — шаги. Шуршание. Голос Зины, недовольный такой, тягучий:
— Ну кого там нелегкая принесла? Толик, ты? Ключи забыл?
Засов скрежещет. Калитка открывается.
На пороге стоит Зина. В моем халате. Розовом, махровом, который я только после бани надеваю. В одной руке — шампур с мясом, в другой — бокал с чем-то красным. Лицо красное, довольное, никакой «смертельной бледности» и в помине нет.
Увидела меня — скривилась, будто лимон съела.
— А, это ты... — протянула она. — Чего приперлась? Толик же сказал — мы тут отдыхаем.
За её спиной, на моей веранде, сидят две какие-то бабы незнакомые. Ржут. На столе — мои соленья! Банки открыты, огурчики мои хрустящие, которые я прошлым летом крутила, помидоры... Всё на столе.
— Ты... — я задохнулась от наглости. — Ты что тут устроила? Тебе ж «плохо» было? Свежий воздух, покой?
— А мне уже лучше! — хмыкнула Зина, откусывая мясо прямо с шампура. Жир капнул на мой халат. — Свежий воздух творит чудеса. И вообще, Людка, не нуди. Толя разрешил. Сказал — дача в моем распоряжении. Езжай домой, не порть людям праздник.
Она попыталась закрыть калитку перед моим носом.
Я выставила ногу.
— Праздник, значит? В моем халате? Жрешь мои заготовки?
— Жалко, да? — Зина прищурилась. — У тебя этого добра полный подвал. Подавишься ведь от жадности. Толик мне давно говорил: «Езжай, бери что хочешь, Люда всё равно не съест».
Меня как кипятком ошпарило. Толик говорил? Бери что хочешь?
Я толкнула калитку плечом так, что Зина отлетела на клумбу. Прямо задом на мои пионы. Хрустнуло что-то.
— Ой! Ты че творишь, дура?! — завопила она.
Подружки её на веранде затихли.
Я прошла мимо Зины, взлетела на крыльцо. Сгребла со стола ключи от ворот, которые лежали рядом с бутылкой.
— Вон, — сказала тихо.
— Чего? — переспросила одна из гостей.
— Вон пошли отсюда! Все! Три минуты даю.
— Слышь, ты, хозяйка нашлась! — поднялась с клумбы Зина. Халат в земле, лицо перекошено. — Толя мне разрешил! Я никуда не поеду! Я ему сейчас позвоню, он тебе устроит!
Она схватила телефон.
— Алло! Толик! Твоя грымза приехала, меня в грязь толкнула! Выгоняет! Скажи ей!
Включила громкую связь. Из трубки голос мужа, злой, истеричный:
— Люда! Ты совсем совесть потеряла?! Немедленно извинись перед сестрой! Оставь их в покое! Я хозяин в доме, мое слово — закон! Вернусь — башку оторву!
Зина победительно ухмыльнулась.
— Слышала? Вали отсюда.
И вот тут меня отпустило. Гнев прошел. Наступила ледяная ясность.
Я вытащила из сумки папку. Я всегда вожу с собой документы на машину и на дачу — мало ли что.
— Толя хозяин? — я рассмеялась. Страшно так, что гости переглянулись. — Зина, ты в школе читать училась?
Я сунула ей под нос свидетельство о собственности.
— Читать умеешь? Кто тут собственник? «Иванова Людмила Петровна». Видишь тут фамилию своего брата? Нет? А знаешь почему? Потому что это наследство. Это моё. А Толя здесь — никто. И звать его никак.
Зина похлопала глазами.
— Ну и че? Вы в браке! Всё общее!
— Ошибаешься, дорогая. Наследство не делится. А теперь слушай сюда. — Я достала телефон. — У меня в поселке участковый знакомый, Михалыч. Если через пять минут вашего духа тут не будет, я пишу заявление. Незаконное проникновение. Кража продуктов. Испоча имущества.
— Какая кража?! — взвизгнула Зина.
— А вот эти банки, — я кивнула на стол. — И халат мой. И дрова, которые вы жжете. Я это не дарила.
Я набрала номер.
— Алло, Сергей Михалыч? Добрый вечер. Тут у меня на участке посторонние. Пьяные. Угрожают... Да, наряд бы...
Зина побледнела по-настоящему. Подружки её уже повскакивали, сумки хватают.
— Ты... Ты больная! — зашипела золовка. — Из-за банок огурцов родню сдаешь?
— Вон! — рявкнула я так, что вороны с яблони взлетели.
Через десять минут на участке было пусто. Только мангал дымился, да на столе бардак. Зина уходила, проклиная меня до седьмого колена, обещала, что Толя со мной разведется, что я одна сдохну.
Я закрыла ворота на все замки. Села на крыльцо. Тишина. Только кузнечики стрекочут.
Развод, говоришь?
***
Домой я вернулась через два часа.
Толя сидел на кухне. Злой, красный, как индюк. Перед ним — пустая кружка. Видимо, ждал расправы.
— Ну что? — начал он, как только я вошла. — Довольна? Сестру до истерики довела? Она мне звонила, плачет! Давление двести! Ты чудовище, Люда. Просто чудовище. Как я с тобой жил столько лет?
Я молча прошла в спальню. Достала большой чемодан.
— Ты че делаешь? — Толя приплелся следом, встал в дверях. — Вещи собираешь? Правильно. Вали к своей мамочке... а, нет у тебя мамочки. Ну снимай квартиру! Видеть тебя не хочу!
Я открыла шкаф и начала выкидывать на пол его рубашки. Штаны. Носки.
— Э... ты чего? — он растерялся.
— Это ты валишь, Толя. — Я говорила спокойно, не повышая голоса. — К Зине. Ей же плохо, помощь нужна. Вот и будешь утки носить, давление мерить.
— В смысле?! Это моя квартира! Мы тут двадцать лет живем!
— Квартира? — я разогнулась. — Толя, у тебя амнезия? Квартира эта — на меня приватизирована была еще до свадьбы. Ты тут прописан, да. Но права собственности не имеешь.
Он замер. Рот открыл, закрыл. Глаза забегали. Вспомнил, паразит.
— Люда, ну ты чего... Ну погорячились... Ну с кем не бывает? — тон сразу сменился. Стал заискивающим, жалким. — Ну родня же... Не чужие люди. Ну перегнула Зинка палку, ну дура она, я знаю. Но выгонять-то зачем? Куда я пойду?
— К сестре, Толя. На свежий воздух.
Я сгребла его вещи в кучу, затолкала в чемодан ногой. Застегнула молнию.
— Ключи от квартиры на тумбочку. И от дачи — второй комплект — верни.
— Не отдам! — он схватил ключи со стола.
— Тогда завтра я меняю замки. И пишу заявление участковому, что ты украл комплект ключей. И на развод подаю завтра же.
Толя смотрел на меня и не узнавал. Он привык, что Люда добрая. Люда потерпит. Люда промолчит, лишь бы «худого мира» не нарушать.
А Люда кончилась. Люда осталась там, на даче, возле растоптанных пионов.
Он ушел через полчаса. Уходил, бормотал проклятия, называл меня стервой и жадной бабой. Грозился судами.
Я закрыла за ним дверь. Щелкнула замком два раза.
Пошла на кухню. Налила себе чаю.
Тихо. Спокойно. Никто не бубнит телевизором. Никто не требует ужин.
Завтра поеду на дачу. Пионы подвяжу, может, отойдут еще. Огурцы полью. Банки пустые выкину.
Жалко ли мне? Нет. Ни капельки.
Потому что наглость — это не второе счастье. Это диагноз. А я — не доктор, чтобы это лечить.