Вечер двадцать девятого декабря выдался тихим и снежным. Я, Алина, наконец-то закончила украшать ёлку, расставила по квартире свечи и с чувством глубокого удовлетворения наливала себе чай. Завтра — тридцатое, нужно будет готовить салаты, а сегодня можно было просто подышать предновогодней магией. Максим, мой муж, возился на балконе, разбирая коробки с фейерверками, которые мы купили для маленькой семейной традиции — запускать по одной ракете в новогоднюю ночь с нашего этажа.
Тишину разрезал низкий, натужный рёв двигателя под самыми окнами. Затем ещё один. Свет фар мелькнул в окнах, залив стены квартиры холодным белым сиянием.
— Макс, к нам кто-то приехал? — крикнула я.
—Не ждём никого, — донёсся с балкона его голос.
Я подошла к окну и отодвинула занавеску. В свете уличного фонаря у подъезда стояли два огромных чёрных внедорожника. Из первого уже выходила высокая женщина в длинной светлой шубе. Она что-то говорила, не поворачивая головы, мужчине, который обходил машину. Моё сердце ёкнуло. Я узнала эту особую, размашистую манеру движения. Кристина.
— Максим! — голос мой дрогнул. — Это твой брат.
На балконе грохнула коробка. Через мгновение Максим был рядом со мной у окны. Он молча смотрел вниз, а его лицо странно обмякло — не от радости, а от какого-то оцепенения.
— Они же не говорили, что приедут, — пробормотал он.
—Очевидно, что нет, — я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Не от холода. От предчувствия.
Внизу распахнулась дверь подъезда, и в парадной послышались голоса, смех, громкие шаги по лестнице. Наша кошка Феня, спавшая на диване, насторожила уши и спряталась под кресло.
Раздался звонок в дверь. Не наш обычный короткий «тык», а длинный, настойчивый, требовательный. Максим вздохнул и пошёл открывать.
На пороге стояли они все. Денис, старший брат Максима, в дорогом пуховике, с холодной, оценивающей улыбкой. Его жена Кристина, уже без шубы, но в идеальном твидовом костюме, от которой пахло деньгами и строгим холодом. За ними ковыляли их дети — двадцатилетний Стас с надменным выражением лица и восемнадцатилетняя Полина, уткнувшаяся в экран телефона.
— С новым годом, браток! — громко, как на митинге, произнёс Денис, шагнув вперёд и хлопая Максима по плечу. — Решили семейный круг не нарушать, нагрянули в гости! В глушь, в Саратов! — Он бросил быстрый взгляд на прихожую, и я поймала в нём мимолётную усмешку.
Кристина уже сняла сапоги на высоченном каблуке и, не спрашивая, прошла в гостиную в одних капроновых колготках. Её взгляд скользнул по ёлке, гирляндам, по мне.
— Алинка, здравствуй, — сказала она без интонации. — Ну, ты как, красотка? Ничего не изменилась.
Это прозвучало как приговор.
— Здравствуйте, — выдохнула я. — Мы… не ждали.
— Так и интереснее, — парировал Денис, снимая куртку и вешая её на вешалку, где уже висело пальто Максима, будто так и было заведено. — А где наши чемоданы, Стас? Тащи, не задерживайся.
Стас с таким видом, будто выполняет тяжкую повинность, заволок в прихожую четыре огромных кейса на колёсиках. Он поставил их прямо на только что вымытый паркет, оставив мокрые грязные следы.
— Можно было бы предупредить, — тихо, но твёрдо сказал Максим. — У нас же места мало… Куда всех разместить?
— О, Максимка, не тушуйся! — Кристина прошла на кухню, открыла холодильник и, слегка наклонив голову, изучала его содержимое. — Как-нибудь разместимся. Мы не гордые. Полина, иди смотри, где ты будешь спать. Выберь получше.
Девушка, не отрываясь от телефона, прошлёпала в сторону нашей спальни. У меня в горле встал ком.
— Полина, стой! — это вырвалось у меня громче, чем я планировала. Все обернулись. — Спальня — там. — Я показала на маленькую гостевую комнату, где стоял диван-книжка.
Кристина медленно закрыла дверцу холодильника и повернулась ко мне. Её улыбка была ледяной.
— Алин, милая, ну что ты как маленькая. Мы же семья. А Полина у меня с нежным позвоночником, ей на диванах нельзя. Она твою кровать поспит, ничего с ней не случится.
— Я… я не против, — вдруг сказал Максим, избегая моего взгляда. — Пусть спит. Мы на диване.
В его голосе я услышала ту самую растерянность, которая сводила меня с ума. Он не мог сказать «нет». Не им.
— Вот и умничка, — Кристина одобрительно кивнула, будто похлопала его по голове. — А теперь, девочка, покажи, где у тебя посуда. Надо чайку попить с дороги.
Она открыла шкаф, где стояли мои любимые сервизные чашки, подаренные мамой, и простые, повседневные. Не колеблясь ни секунды, она достала праздничный сервиз.
— О, симпатичные. Хрупкие только очень. — И, поставив чашки на стол, она вдруг перехватила мой взгляд. — Что ты так смотришь? Разобьются — новые купим. Тебе же лучше.
Вечер превратился в кошмар наяву. Они заполонили всё пространство. Денис устроился в моём кресле у камина (электрического, но всё же) и командовал Максиму настроить телевизор на какой-то платный спортивный канал. Стас, развалившись на диване, играл в игру на планшете с максимальной громкостью. Полина действительно устроилась в нашей спальне, и оттуда доносились звуки тиктока.
А Кристина… Кристина совершала инспекционный обход моей же кухни. Она молча переставляла банки со специями, открывала духовку и цокнула языком, увидела мою плетёную корзину для фруктов и с усмешкой отставила её в угол.
— Удобно тебе так, Алиночка? — спросила она, глядя, как я безуспешно пытаюсь найти место для их дорогих сумок в и без того забитой прихожей.
—Привыкла, — сквозь зубы ответила я.
—Привычка — страшная сила, — философски заметила она. — Особенно дурная.
Когда я вышла в коридор, чтобы отдышаться, Максим ловил меня у балкона. Его лицо было бледным.
— Аля, прости, я не знал…
—Они будут здесь до самого Нового года? — перебила я его шёпотом.
—Наверное… Они сказали, что хотели «полноценно встретить».
—Они хотят полноценно забрать нашу жизнь, Макс! Ты видишь? Они же уже здесь хозяйничают!
Из гостиной донёсся голос Дениса:
—Максим! Иди сюда, нужно поговорить о деле!
Максим вздрогнул, словно его дёрнули за верёвочку, и бросил на меня виноватый взгляд.
— Пойди, поговори, — прошептала я, чувствуя, как внутри всё опустошается. — Хозяин барин.
Я осталась стоять в темноте у холодного балконного стекла, глядя на их мерседесы, которые, казалось, уже вросли колёсами в наш двор. А в гостиной раздавался громкий, уверенный голос его брата и тихий, прерывивый — моего мужа.
В кармане халата завибрировал телефон. Сообщение от мамы Максима, которая жила в другом городе: «Дети мои, слышала, Денис к вам приехал? Будьте осторожнее. Он в последнее время что-то очень активно интересуется вашей новой квартирой. Целуем».
Лёд пробежал по коже. Это было не просто вторжение. Это было что-то большее. И Новый год, который должен был быть сказкой, грозиил превратиться в испытание, исход которого я ещё не могла представить.
Ночь прошла в тревожной дремоте. Мы с Максимом лежали на раскладном диване в гостевой, который противился каждому нашему движению, пружинами впиваясь в бока. Из-за тонкой стены доносился мерный храп Дениса, занявшего нашу спальню вместе с женой. Каждое утро я просыпалась от звука, как Полина хлопала дверью ванной, куда она удалилась с полным набором косметики на час минимум.
Утро тридцатого декабря началось с того, что я, ещё не придя в себя, потянулась на кухню, чтобы в тишине поставить кофе. Тишины не было.
Кристина, уже в идеальном домашнем костюме из мягкого кашемира, стояла у моей же плиты и что-то помешивала в моей же самой большой кастрюле. На столе красовался мой праздничный сервиз, из одной чашки уже пила Полина.
— А, Алина, проснулась! — Кристина обернулась, и её улыбка была сладкой, как сироп. — Мы тут скромно позавтракали. Присоединяйся. Я овсянку смузи-боул смутировала из твоих запасов. Правда, пришлось выбросить старые яблоки, они уже сморщенные были.
Я молча подошла к мусорному ведру. Наверху, поверх нашего вчерашнего мусора, лежал целый пакет с продуктами: те самые яблоки, пачка хорошего масла, открытая упаковка сыра… Всё, что она счела «некондицией».
— Выбросить могла бы и после Нового года, — проговорила я, чувствуя, как закипаю изнутри. — Мы это ели.
— Ну, милая, теперь-то не придётся, — парировала Кристина, небрежно махнув рукой. — Мы привезли нормальные продукты. Денис вчера в местный элитный гастроном съездил, пока ты спала. Всё забил. Освободила тебе холодильник от старья.
Я распахнула дверцу холодильника. Он действительно был забит, но теперь совсем другим содержимым: банки с чёрной икрой, какие-то французские сыры в воске, лосось, упаковки с маркировкой «био», «органик». Мои скромные запасы — творог, сметана, домашние соленья — исчезли.
В этот момент с тяжёлыми шагами в кухню вошёл Денис. Он потягивался, будто только что пробежал марафон, а не поднялся с кровати.
— Кофе, — буркнул он, не глядя ни на кого, и устроился на стуле, развернув планшет.
— Максим, брат, проснись уже! — крикнул он в сторону коридора. — Обсудим планы на день! И кофе мне сделай покрепче, знаешь, как я люблю.
Максим, с помятым лицом и тёмными кругами под глазами, появился в дверях. Он выглядел так, будто не спал вовсе.
— Сейчас, Денис, — тихо сказал он и покорно направился к кофемашине.
Я не выдержала.
— Максим, сядь. Я сделаю.
—Не надо, Аля, я сам.
— Сиди! — мой голос прозвучал резче, чем я хотела. Все взгляды устремились на меня. — Ты гость. Денис гость. Я разберусь с завтраком.
В воздухе повисла неловкая пауза. Кристина ехидно улыбнулась, поняв, что я пытаюсь отвоевать хоть каплю контроля. Денис усмехнулся, не отрываясь от планшета.
— Ну, раз уж ты такая хозяйственная, Алина, давай обсудим меню на сегодня-завтра. Новогодний стол. Мы с собой кое-что привезли, но основное, конечно, на тебе. Так, Денис любит устриц. Их надо будет найти свежайших, не меньше трёх десятков. И фуа-гра. И чтобы икры было достаточно, этой, красной, не жалей. А то у вас тут, я посмотрела, только банка пробная была.
Я смотрела на неё, не веря своим ушам. Максим замер с фильтром для кофе в руке.
— Кристина, ты с ума сошла? — вырвалось у меня. — Где я в Саратове накануне Нового года найду тридцать устриц? И фуа-гра? Это же целое состояние!
— Ну, Алиночка, — Денис наконец оторвался от экрана, его голос был спокоен и ядовит. — Если не потянешь — скажи. Мы поможем. Я знаю один ресторан, они доставят из Москвы. Правда, счёт потом придётся оплатить. Но мы же не будем мелочиться, да, Макс? Ты же хочешь, чтобы родной брат хорошо встретил Новый год? В твоём новом гнёздышке?
Он сделал ударение на слове «твоём», и в нём прозвучала такая издевка, что у меня похолодели пальцы. Максим молчал, глядя в пол.
— Мы не будем ничего заказывать из Москвы, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — У нас есть своё меню. Запечённая утка, салаты…
— Оливье и «Сельдь под шубой»? — фыркнула Полина, впервые оторвавшись от телефона. — Это же еда для бедных. Пап, я не буду это есть. Я лучше суши закажу.
— Закажи, дочка, не вопрос, — легко согласился Денис. — Максим, поможешь Полине выбрать что-нибудь приличное, раз уж местная кухня не дотягивает.
Максим кивнул, словно автомат. У меня сжалось сердце от боли и злости. Не на них. На него. За эту покорность.
— Знаешь что, — сказала я, отчеканивая каждое слово. — Готовить буду я. И готовить буду то, что считаю нужным. Хотите устриц — ищите сами. Мой холодильник и моя плита не обслуживают частные гастрономические прихоти.
После этих слов на кухне воцарилась ледяная тишина. Кристина перестала помешивать свой «смузи-боул». Денис медленно поднял на меня глаза. В них не было злости. Было холодное, безразличное любопытство, как к насекомому, которое вдруг заговорило.
— Как скажешь, хозяйка, — наконец произнёс он и снова уткнулся в планшет. — Тогда уж извини, но мы своё будем хранить и готовить отдельно. Кристина, освободи ей полку. Одну.
Кристина, с тем же сладким выражением лица, открыла холодильник и стала перекладывать мои немногочисленные оставшиеся продукты — яйца, молоко, пачку масла — на одну-единственную стеклянную полку в дверце. Всё остальное пространство оставалось за их бакалеей.
— Вот, дорогая, — сказала она. — Чтобы не путалось.
В этот момент зазвонил телефон Максима. Он взглянул на экран и вдруг побледнел ещё больше.
— Мне надо выйти, — пробормотал он. — По работе.
— В канун Нового года? — удивилась я.
— Срочный звонок, — он уже натягивал куртку, избегая моего взгляда. — Я ненадолго.
Он почти выбежал из квартиры. Я осталась стоять посреди кухни, которую больше не чувствовала своей, под прицелом трёх пар глаз, смотревших на меня с плохо скрываемым презрением. В ушах звенело от унижения и бессилия.
Позже, когда я пыталась помыть пол в прихожей, где всё ещё были видны следы от колёс их чемоданов, я услышала обрывок разговора из гостиной. Денис говорил по телефону, его голос был уверенным и деловым.
— Да, я уже на месте. Приглядываю. Квартирка ничего, район так себе, конечно, но после ремонта можно будет дорого сдать… Нет, он ещё не согласен, но сомневается. Давлю на семейные ценности, на перспективы… К Новому году должен раскиснуть окончательно. Главное — чтобы та, его, не вмешалась… Упрямая. Ну, мы её сломаем. Не такая она уж и важная пешка в этой игре.
Я застыла с тряпкой в руках. Лёд страха и осознания пополз по жилам. Это был не просто визит. Это был захват. И целью был не только наш покой. Целью был сам Максим, наша квартира, наша жизнь. И я, Алина, была для них всего лишь «упрямой пешкой», которую нужно сломать.
Тряпка с глухим шлепком упала в таз с водой. Шум привлёк внимание. Денис вышел из гостиной и увидел меня. На его лице не было и тени смущения. Только лёгкая, холодная усмешка.
— Что-то случилось, Алина? — спросил он безразлично.
—Нет, — прошептала я, поднимая тряпку. — Всё в порядке. Всё только начинается.
Тридцать первое декабря пролетело в каком-то болезненном, разорванном временном потоке. День начался с того, что Денис, обнаружив отсутствие устриц в холодильнике, громко, на всю квартиру, выразил своё «фи», но, к моему удивлению, не стал развивать тему. Вместо этого он объявил, что берёт на себя закупку алкоголя «для адекватной встречи года». Он уехал с Максимом, который с утра был молчалив и казался отстранённым, будто мыслями витал где-то очень далеко.
Кристина и Полина устроили себе спа-день в нашей ванной, превратив её в филиал салона красоты. Оттуда доносился запах дорогой косметики, звуки какой-то медитативной музыки и их смех, такой лёгкий и беззаботный, словно они были в пятизвёздочном отеле, а не в чужой тесной квартире. Стас всё так же бессменно занимал диван, изредка покрикивая на игровую приставку, подключённую к нашему телевизору.
Я же пыталась готовить. Моё меню — утка с яблоками, салаты «Оливье», «Сельдь под шубой», заливная рыба — готовилось в условиях жёсткого цейтнота и под молчаливым, уничижительным наблюдением. Каждый раз, когда я открывала холодильник, чтобы взять ингредиенты, натыкалась на их роскошные запасы, будто немой укор. Кристина периодически выходила из ванной, с видом эксперта заглядывала в кастрюли и, ничего не говоря, лишь цокала языком, отправлялась обратно.
Максим вернулся с братом только к вечеру. Они принесли несколько бутылок импортного виски, коньяка и шампанского, цены на которые я боялась даже представить. Лицо Максима было серым, усталым. Он попытался пройти на кухню помочь мне, но Денис тут же окликнул его.
— Макс, оставь жену её священным делом. Иди сюда, поможешь нам стол собрать. Надо же по-взрослому, красиво.
И они принялись «собирать» стол, что означало — выгрузить на него всё, что привезли с собой: икру, сыры, копчёного лосося, маринованные оливки и артишоки в банках. Мои салатники были сдвинуты на самый край, словно опозоренные бедные родственники.
К десяти вечера всё было готово. Телевизор работал на полную громкость с какого-то платного развлекательного канала, который выбрала Полина. Стол ломился, но разделённый на две неравные части: их роскошная гастрономическая выставка и наша, простая, домашняя еда. Мы сидели тоже, по сути, двумя лагерями: они — Денис, Кристина, Стас и Полина — с одной стороны, мы с Максимом — с другой.
Воздух был густым от напряжения. Даже бой курантов, который обычно все ждут с замиранием сердца, прошёл как-то мимо. Мы механически чокнулись бокалами, произнесли формальные «с Новым годом». Максим выпил свой бокал шампанского залпом, как воду.
Денис не спешил. Он отхлебнул немного виски, положил локти на стол и обвёл всех своим тяжёлым, властным взглядом. Его пауза была рассчитанной, театральной.
— Ну что, семья, — начал он голосом, который перекрывал даже громкую музыку с телевизора. — Старый год уходит. Время подводить итоги и строить планы. А планы у нас, как вы знаете, грандиозные. — Он кивнул в сторону Кристины, и та сладко улыбнулась. — Расширение, выход на новые рынки. Настоящий прорыв.
Я почувствовала, как Максим рядом со мной слегка напрягся.
— И для такого прорыва, — продолжил Денис, глядя прямо на брата, — нужны надёжные люди. Кровные. Те, кому можно доверять. Я устал от этих наёмных менеджеров с их MBA и пустыми глазами. Мне нужен человек с головой и, что важно, с долей. Чтобы был заинтересован. Как раньше, брат. Помнишь, как мы с отцом начинали? Рука об руку.
— Денис, мы это уже обсуждали, — тихо, но твёрдо сказал Максим. Он смотрел в свой пустой бокал.
— Обсуждали-обсуждали, — отмахнулся Денис. — Но так и не решили. А время-то идёт. И вот я смотрю на тебя здесь, в этой… милой квартирке, — он сделал многозначительную паузу, оглядывая комнату, — и думаю: брат топчется на месте. А мог бы лететь. Вместе со мной. Вернуться в Москву, в большую игру. Зарабатывать реальные деньги, а не эту… — он не нашёл нужного слова, лишь махнул рукой в сторону всего нашего быта.
— У нас здесь жизнь, Денис, — проговорила я, не в силах молчать. — Работа, друзья.
— Жизнь? — Кристина вставила своё слово, её голос был подобен шелку, натёртому льдом. — Алина, милая, это не жизнь. Это существование. Вы же здесь в кредитах по уши, я так понимаю? Ипотека на эту коробочку, машина в лизинге… Максим вкалывает как пчёлка, а вы еле-еле сводите концы с концами. Это ты называешь жизнью?
Её слова попали точно в цель. Мы действительно не были богаты. Квартира была куплена с огромной переплатой, машина — необходимость, а не роскошь. Но это была НАША жизнь, выстраданная, честная.
— Нам хватает, — сквозь зубы проговорил Максим, но в его голосе не было уверенности. Была усталость.
— Хватает? — Денис громко рассмеялся. — Братец, да ты посмотри вокруг! Твоя жена готовит еду «для бедных» на Новый год! Твоя племянница стесняется пригласить сюда друзей! Это не «хватает». Это — недотягивание. А я предлагаю тебе билет в первый класс. Буквально.
Он вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги. Это была распечатка, я разглядела графики и цифры.
— Вот предварительные расчёты по новому проекту. Твоя потенциальная доля — вот эта цифра. — Он ткнул пальцем в строку. Максим взглянул, и я увидела, как его зрачки расширились. Цифра и правда была внушительной. — Но для входа, как ты знаешь, нужен твой вклад. Не только труд, но и капитал. Доверие. Гарантии.
— Какие гарантии? — спросила я, чувствуя, как по спине ползёт холод.
Денис перевёл взгляд на меня. В его глазах не было ничего, кроме холодного расчёта.
— Ну, семейные дела, Алина. Бизнес. Чтобы интересы были окончательно общими. Например, оформить часть этой самой будущей доли, или даже часть твоей скромной недвижимости здесь, на меня. Как гарантию серьёзности намерений. Чтобы потом, если что… — он сделал многозначительную паузу, — не было разночтений.
Тишина в комнате стала абсолютной. Даже Полина оторвалась от телефона. Суть была ясна, как день: они хотели, чтобы Максим переписал на них часть нашей квартиры в обмен на место в их бизнесе. Под предлогом «семейных гарантий».
— Ты предлагаешь мне… заложить наш дом? — тихо, с невероятным усилием проговорил Максим.
— Я предлагаю тебе инвестировать в будущее, брат! — голос Дениса зазвенел фальшивой патетикой. — Встать с колен! А эту квартиру, если уж ты так прикипел к Саратову, всегда можно будет сдать. Получится двойной доход. Или продать, добавить к моей гарантии, и купить что-то поприличнее, когда разбогатеешь. Всё в твоих руках.
Он потянулся за бутылкой виски, чтобы налить себе ещё, как человек, уже празднующий победу. Его тост висел в воздухе невысказанным, но он прозвучал громче любого крика: «За то, чтобы Макс наконец-то сделал правильный выбор и вернулся в настоящую семью и в настоящую жизнь. Ко мне».
Я смотрела на Максима. Его лицо было искажено внутренней борьбой. Он видел эти цифры. Он слышал годы упрёков в неудачничестве, которые теперь озвучил его брат. Он чувствовал на себе вес их коллективного презрения. И в его глазах, помимо усталости, появилось что-то новое — искра соблазна. Или отчаяния.
В этот момент во мне что-то оборвалось. Не злость. Не ярость. Глухая, всепоглощающая пустота. Я медленно поднялась со стула. Звук ножек о пол скрипнул в тишине.
— Поздравляю, — сказала я, и мой голос прозвучал чужо, плоско, без интонации. — Вы наконец-то сказали всё вслух.
Я обвела взглядом их стол — икру, лосося, самодовольные лица.
— Ваш «правильный выбор» пахнет чёрной икрой и предательством. Приятного аппетита.
И, не глядя больше ни на кого, особенно на мужа, я вышла из комнаты. Словно в тумане, прошла в бывшую детскую, теперь кабинет, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Из-за стены доносился приглушённый голос Дениса, что-то говорившего уже спокойным, деловым тоном. Смех Полины. И… молчание Максима. Его предательское, соглашающееся молчание было громче любого слова.
Я сползла по двери на пол, обхватив колени руками. Слёз не было. Была только ледяная, трезвая ясность. Игра была объявлена открыто. Ставка — наш дом, наш брак, наша жизнь. И муж, похоже, уже почти готов был сдать все позиции без боя.
Я не знаю, сколько времени просидела на холодном полу кабинета, прислонившись к двери. За стеной гудели голоса, смеялась Полина, изредка доносились обрывки фраз Дениса — громкие, уверенные. Музыка из телевизора стихла, сменившись тихим бормотанием какой-то ночной передачи. Год наступил. Для кого-то — новый. Для меня в ту минуту рухнул старый, а новый не желал начинаться.
Я вслушивалась в тишину за дверью, пытаясь уловить голос Максима. Его почти не было слышно. Это молчание обжигало сильнее любых упрёков. Он остался там. За тем столом. С ними.
Потом шаги. Тяжёлые, мужские — Денис. Лёгкие, шлёпающие тапочками — Кристина. Их голоса стали ближе, они проходили в коридор.
— …ну, думаю, он уже созрел, — говорил Денис, его голос звучал приглушённо, но ясно. — Видел его глаза, когда я цифру показал? Это тот самый момент слабости. Завтра надо дожать.
— Только осторожнее, — ответила Кристина. — Алина-то упёртая. Может настрополиться.
— Пусть пытается. Что она может? Истерику закатить? Макс её и слушать не будет, когда речь о таких деньгах пойдёт. Он же не идиот. Жить в этой конуре, когда можно… Ладно, спи. Я ещё с ним потолкую на свежую голову.
Шаги удалились в сторону спальни. В квартире воцарилась тревожная, звенящая тишина. Потом я услышала другой звук — осторожные шаги Максима. Он вышел из гостиной, прошёлся по коридору. Я представила, как он стоит на кухне в темноте, смотрит в окно, на чёрные силуэты дорогих машин своего брата во дворе. Мне вдруг дико захотелось выйти к нему. Обнять. Услышать, что он всё понял, что это был лишь момент слабости, что мы — команда.
Но ноги не слушались. Горло сжал ком. Я боялась увидеть в его глазах не раскаяние, а то самое мерцающее искушение, которое заметила за столом.
И тогда из гостиной, куда, видимо, вернулся Денис, донёсся его голос. Негромкий, но отчётливый, лишённый теперь патетики новогоднего тоста. Деловой. Жёсткий.
— Максим, зайди. Поболтаем без дам.
Мои пальцы непроизвольно впились в ковровое покрытие. Я притихла, затаив дыхание.
Послышался звук передвинутого стула. Максим прошёл в гостиную.
— Слушай, брат, давай без эмоций, — начал Денис. Его голос был спокоен, как у хирурга перед операцией. — Ты видел цифры. Это не фантазии. Это реальный контракт с немецкими партнёрами. Но они хотят видеть твою серьёзность. Не только как управленца, а как совладельца. Человека, который готов вложить во что-то большее, чем просто время.
— Я понимаю, Денис, — тихо отозвался Максим. В его голосе слышалась усталость и какая-то обречённость. — Но квартира… Это же всё, что у нас с Алиной есть. Мы её семь лет выплачивали.
— И что? — в голосе Дениса прозвучало искреннее недоумение. — Ты застрял в мышлении бедняка. Ты вкладываешь копейку, чтобы получить рубль. Эта квартира — твоя копейка. Причём не твоя даже, а совместно нажитая. Вот в этом и загвоздка.
Сердце у меня упало и замерло где-то в районе живота.
— Какая загвоздка? — спросил Максим.
— Загвоздка в твоей жене, брат! — Денис сказал это резко, отрезая. — Пока это ваше общее имущество, ты не можешь им свободно распоряжаться как своей долей. Нужно её согласие на любую сделку. А она, я смотрю, не в восторге от перспективы твоего успеха. Ревнует, что ли? Боится потерять контроль?
— Она не… — начал Максим, но брат его перебил.
— Неважно. Важно решение. Я тебе предлагаю вариант. Пока мы ведём переговоры, ты оформляешь на меня долю в этой квартире. Не всю, конечно. Скажем, треть. Как залог твоих намерений. Как гарантию для партнёров, что ты не выскочишь при первом удобном случае. И как… страховку для семьи.
— Какая ещё страховка? — голос Максима насторожился.
— Страховка от глупости, Макс! — Денис слегка повысил голос, затем снова понизил его до доверительного шёпота, который я всё равно слышала сквозь тонкую дверь. — Представь, вы с Алиной, не дай бог, разведёсь. По закону, ей достанется половина. И твоя доля в нашем общем деле уйдёт на раздел? На алименты? Ты хочешь, чтобы наши с отцом кровные деньги потом этой… этой провинциалке достались? Нет уж. Оформим долю на меня. Чисто номинально. Чтобы вывести активы из-под возможного удара. Ты же понимаешь, о чём я.
В груди у меня всё перевернулось. Провинциалка. Вывести активы. Номинально. Каждое слово било по сознанию, как молотком. Это был уже не просто намёк, а циничный, откровенный план. Они хотели не помочь Максиму. Они хотели, используя его амбиции и неуверенность, забрать кусок нашего дома. Обезопасить свои деньги от меня.
— Это… как-то некрасиво, Денис, — проговорил Максим, и в его голосе впервые зазвучали слабые нотки сопротивления. — За спиной у Алины…
— Не за спиной, а во благо! — парировал брат. — Она всё равно ничего в этом не понимает. Для неё главное — синица в руках. А мы с тобой можем получить журавля в небе. И не одного. Я тебе как брат говорю: это единственный разумный путь. Или ты хочешь до седых волос тут прозябать, из-за каждой копейки с женой ссориться? Я тебе шанс даю вырваться. Но шанс требует жертв. Или решимости.
Наступила пауза. Долгая, мучительная. Я прижала ладонь ко рту, боясь, что вырвется стон, или ещё хуже — рыдание. Всё во мне ждало. Ждало, что Максим скажет. Скажет «нет». Скажет, что его жена и их общий дом — не разменная монета в грязной игре.
Я услышала глухой стук. Это, наверное, Максим опустил голову на стол.
— Мне нужно подумать, — выдавил он наконец. Его голос был пустым, сдавленным.
— Конечно, подумай, — Денис заговорил уже мягче, победитель, дающий отсрочку. — У тебя есть время. До конца наших каникул. Но, брат, помни: семья — это мы. Кровь. А всё остальное… Временное. Договорились?
Ответа я не услышала. Послышался звук, будто Денис хлопнул Максима по плечу, затем его тяжёлые шаги удалились в сторону спальни.
Я сидела неподвижно, окаменев. В голове гудело от услышанного. «Провинциалка». «Вывести активы». «Страховка от глупости». И это говорил родной брат. А мой муж… мой муж «подумает».
Тогда я медленно, очень медленно поднялась с пола. Ноги затекли и кололись иголками, но я почти не чувствовала боли. В голове была лишь одна, ледяная и ясная мысль: у них есть план. А у меня теперь есть правда. Голая, уродливая, но правда.
Я подошла к столу, где стоял мой ноутбук. Рядом лежал телефон. Я взяла его в руки, и пальцы сами нашли нужное приложение — диктофон. Я его почти никогда не использовала. Но сейчас он казался самым важным инструментом в моей жизни.
Я нажала на красную кнопку. На экране замигал индикатор записи. Маленький красный глазок, смотрящий в темноту.
Я не была юристом. Но я где-то слышала, что разговор, в котором тебя прямо или косвенно пытаются склонить к сделке, можно использовать. Что важно — чтобы в нём звучали конкретные предложения и угрозы. А они звучали. «Оформи долю на меня». «Страховка от глупости». «Чтобы деньги не достались провинциалке».
Это была не эмоция. Это был факт. Запись.
Я положила телефон на стол, экраном вниз. Индикатор продолжал мигать. Я села в кресло, обхватила себя руками и уставилась в темноту за окном. Там, во дворе, по-прежнему стояли два чёрных монстра. Символы чужого благополучия, приехавшие, чтобы проглотить нашу маленькую, хрупкую жизнь.
Но теперь у меня было оружие. Хрупкое, цифровое, но оружие. И я знала, что утром мне предстоит разговор. Уже не с ними. С Максимом. И на этот раз от его выбора будет зависеть всё. А я буду готова. С ледяным сердцем и красной мигающей кнопкой где-то на заднем плане сознания.
Я не сомкнула глаз до утра. Сидела в кресле кабинета, завернувшись в плед, и смотрела, как за окном чёрное небо постепенно разбавляется грязно-серым, а затем и сизым зимним рассветом. В квартире царила мёртвая тишина, та особенная, уставшая тишина, которая наступает после бурного праздника. Только здесь праздника не было. Была битва, первая разведка, после которой я сидела в окопе с трофеем в виде цифровой записи и ледяным комом вместо сердца.
Когда за стеной послышались первые звуки — скрип кровати, шаги в сторону ванной, — я наконец пошевелилась. Суставы ныли от неудобной позы. Я аккуратно остановила запись на телефоне, сохранила файл, отправила его себе на почту и в облачное хранилище. Потом переслала его своей самой близкой подруге, юристу по семейному праву, с коротким сообщением: «Лена, это срочно. Прослушай, когда проснёшься. Потом перезвони. Дело серьёзное».
Затем я встала, расправила плечи и вышла в коридор. На кухне никого не было. В гостинной, на диване, лежал, уткнувшись лицом в спинку, Максим. Он не пошёл в нашу раскладушку. Он остался здесь, среди следов вчерашнего «пира» — пустых бутылок, засохших тарелок, окурков в пепельнице (хотя у нас никто не курил). Он спал, но сон его был беспокойным, он вздрагивал и хмурился.
Я подошла к окну и распахнула створку. Морозный, колючий воздух ворвался в комнату, сметая запах вчерашнего застолья, табака и лжи.
Максим зашевелился, застонал и сел. Его лицо было одутловатым, глаза заплывшими от бессонницы, а может, от слёз. Он увидел меня, стоящую у окна, и его взгляд помутнел от стыда и растерянности.
— Аля… — хрипло начал он.
—Умывайся, — прервала я его. Мой голос прозвучал ровно, холодно, без интонации. — Надо поговорить. Пока они спят.
Он покорно кивнул и поплёлся в ванную. Я слышала, как там течёт вода. Пока он приводил себя в порядок, я собрала с дивана плед и подушки, механически навела минимальный порядок. Действия спасали от того, чтобы просто рухнуть и разрыдаться.
Через десять минут мы сидели на кухне. Между нами на столе стояли две чашки с остывшим чаем. Я не стала его греть. Это был не дружеский завтрак.
— Ты слышал? — спросила я прямо, глядя ему в глаза.
Он опустил взгляд,кивнул, уставившись в свою чашку.
—Всё слышал.
— И что ты об этом думаешь? — продолжала я давить. Мне нужно было услышать это от него. Чётко.
—Аля, он же… он не всерьёз. Он просто так говорит. Давит на психику, чтобы я согласился на их проект, — Максим попытался найти оправдания, но звучали они бледно, неубедительно.
—«Оформи долю на меня» — это «просто так говорит»? «Страховка от глупости»? «Чтобы деньги не достались этой провинциалке»? — я цитировала ровным, не дрогнувшим голосом. Каждое слово обжигало, как раскалённая игла. — Это конкретное, циничное предложение о мошенничестве, Максим. О том, чтобы вывести общее имущество из-под раздела. Обмануть меня. Закон.
— Он не хотел тебя обмануть! — попытался он возразить, но я его резко остановила.
— Хотел! И ты это прекрасно понял! Вопрос не в нём. Вопрос во мне. И в тебе. Я задам тебе вопрос один раз, и ответ определит всё. Ты с ними или со мной?
Он поднял на меня глаза. В них плескалась настоящая мука.
— Это же нечестно, Аля. Ты ставишь меня перед выбором между семьёй и…
—С какой семьёй? — мой голос наконец дал трещину, в нём прозвучала накопившаяся боль. — С семьёй, которая называет твою жену «провинциалкой» и считает наш дом разменной монетой? Которая приезжает, чтобы уничтожить всё, что мы с тобой построили? Это не семья, Макс. Это враги. Или ты до сих пор этого не видишь?
Он молчал, сжав голову руками.
— Мне нужен ответ, Максим. Не завтра. Не через час. Сейчас. Либо ты сегодня же утром идёшь к своему брату и говоришь, что они немедленно собирают вещи и съезжают. Что никаких долей, никаких проектов, ничего. Что твоя жизнь и твоя семья — здесь. Либо… — я сделала глубокий вдох, — либо ты остаёшься с ними. А я ухожу. И мы будем решать вопрос с квартирой, с разводом, со всем через суд. И поверь, у меня уже есть на руках один очень весомый аргумент.
Я не стала раскрывать про запись. Не сейчас. Сначала он должен был сделать выбор без этого козыря, исходя только из того, что у нас есть. Из нашей восьмилетней совместной жизни.
— Какой аргумент? — глухо спросил он.
—Это уже неважно. Сначала выбор.
Максим поднялся, отошёл к окну, спиной ко мне. Его плечи были напряжены. Он смотрел вниз, на те самые машины. Я видела, как он борется сам с собой. С годами привычки подчиняться, с манящим призраком «лёгких денег», которые на самом деле были петлёй на шее, с чувством вины перед братом, который когда-то, возможно, и вправда ему помогал. И с реальностью — со мной, с нашим домом, с нашей, пусть и небогатой, но ЧЕСТНОЙ жизнью.
Я ждала. Каждая секунда молчания отзывалась во мне ледяной пустотой.
Наконец он обернулся. Лицо его было бледным, но глаза, впервые за эти дни, стали чуть более ясными. В них ещё оставалась боль, но появилась и какая-то решимость. Хлипкая, но всё же.
— Они не уедут просто так, — тихо сказал он.
—Значит, мы уедем сами.
—Куда? Сейчас первого января…
—К Маше и Игорю. Я уже написала им. Они ждут. Нам нужно только собрать самые необходимые вещи и уйти. А они пусть сидят здесь в пустой квартире и жуют свой фуа-гра. Посмотрим, как долго им это будет интересно.
Максим смотрел на меня, и в его взгляде появилось что-то новое — удивление, даже отблеск уважения. Он не ожидал, что у меня уже есть готовый план.
— Ты всё продумала?
—Да. Когда на твою жизнь объявляют охоту, начинаешь думать быстро. Или сдаёшься. Я сдаваться не собираюсь.
Он медленно подошёл ко мне, взял мои холодные руки в свои тёплые, но дрожащие ладони.
— Прости меня, — выдохнул он. — Прости за эту слабость. За то, что позволил им так с нами обращаться. Ты права. Они купили мне первую машину, но нашу семью они купить не могут. Цена не та.
В его словах прозвучало отголоском моей собственной, ещё неозвученной мысли. Это было маленькое чудо. Впервые за долгое время мы чувствовали и думали одинаково.
— Значит, решено? — спросила я, всё ещё не позволяя себе расслабиться.
—Решено. Собирайся. Я… я сейчас пойду и скажу им.
Он отпустил мои руки, сделал ещё один глубокий вдох, как ныряльщик перед прыжком в холодную воду, и направился в коридор, к двери в спальню, где спали Денис и Кристина.
В этот момент дверь в гостиную скрипнула. На пороге стояла сама Кристина. Она была уже одета в свой идеальный кашемировый костюм, волосы уложены, на лице — лёгкий, но безупречный макияж. Она смотрела на нас с холодной, насмешливой улыбкой.
— О, какие ранние пташки, — сказала она сладким голосом. — Уже совещаетесь? О чём это вы тут такое важное решаете, не поделитесь с семьёй?
Кристина стояла в проёме двери, словно страж на пороге собственных владений. Её сладкая улыбка была бутафорской, а глаза, острые и холодные, сканировали нас с Максимом, пытаясь разгадать наши намерения. Морозный воздух с кухни, куда я распахнула окно, потянулся в коридор, и она слегка поморщилась, обняв себя за плечи.
— Решаем бытовые вопросы, Кристина, — ответил Максим прежде, чем я успела открыть рот. Его голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. В нём появилась какая-то новая, хрупкая твёрдость. — Тебе лучше не стоять на сквозняке.
— О, какие вы заботливые внезапно, — она фальшиво рассмеялась, но не сдвинулась с места. — Денис ещё спит. Но я чувствую, здесь происходит что-то… интересное. Вы что-то обсуждали так горячо на рассвете. Может, поделитесь?
В этот момент из спальни вышел и сам Денис. Он был в дорогом халате, лицо одутловатое от сна, но взгляд — тот же, цепкий и властный.
— Шум какой-то, — пробурчал он, направляясь к кофемашине, минуя нас, как пустые места. — Максим, сделай кофе. Покрепче. Голова раскалывается.
Старая привычка заставила Максима автоматически сделать шаг в сторону техники, но он тут же остановился, словно споткнулся о невидимую преграду. Он медленно повернулся к брату.
— Кофе можешь сделать себе сам, Денис, — сказал он тихо, но так, что каждое слово отчётливо прозвучало в тишине кухни. — У нас с Алиной сегодня планы. Мы уезжаем.
В воздухе повисла звенящая тишина. Денис замер с пачкой дорогих зёрен в руке. Кристина перестала улыбаться.
— Уезжаете? — переспросил Денис, не оборачиваясь. — Куда это, позвольте спросить, на новогодних каникулах?
—Это не важно, — ответил я, выходя на передний план. Моё сердце колотилось, но голос не дрогнул. — Вы можете остаться здесь. Ключ мы оставим под ковриком. Когда решите уехать, просто закройте дверь. Или не уезжайте. Дело ваше.
Денис медленно повернулся. Его лицо выражало не злость, а скорее раздражение, как от внезапной помехи в хорошо просчитанном плане.
— Что за бред, Максим? Мы приехали к тебе в гости. Семьёй. А ты… сбегаешь? Это как понимать?
—Я понимаю это так, что ваши «гости» превратились в оккупацию, Денис, — сказал Максим. Он говорил, глядя брату прямо в глаза, и я видела, как тяжело ему это даётся. Каждое слово он вытаскивал из себя, как занозу. — Вы не уважаете наш дом, не уважаете мою жену, не уважаете нашу жизнь. Вы приехали сюда, чтобы её купить или сломать. И мы не хотим в этом участвовать.
Кристина фыркнула и подошла к Денису, встала с ним рядом, единым фронтом.
— Ой, какая драма, — сказала она с притворным сочувствием. — Максим, тебя, похоже, совсем запугали. Наговорили, нашептали. Мы же хотели как лучше. Предлагали тебе шанс.
—Шанс переписать на вас часть моей квартиры? — Максим покачал головой. — Это не шанс. Это грабёж. И я его не принимаю.
Денис отложил пачку кофе, сел на стул и устремил на брата тяжёлый, испытующий взгляд.
— Значит, ты отказываешься от предложения? Окончательно?
—Да.
—От будущего? От денег? От статуса? Ради чего? Ради этой? — он кивнул в мою сторону, не удостоив меня имени.
Это было последней каплей. Ради «этой». Как про предмет. Как про вещь.
Я вытащила из кармана халата свой телефон. Разблокировала его и нашла нужный файл. Не включая звук, я просто положила гаджет на стол экраном вверх, чтобы они видели название файла: «Запись_1_января_7_утра» и волнообразную диаграмму звука под ним.
— Ради всего, что не измеряется в ваших деньгах, Денис, — сказала я спокойно. — И ради того, чтобы у вас не возникло соблазна повторить это «предложение» кому-то ещё. У меня есть полная аудиозапись вашего вчерашнего ночного разговора. Там много интересного. Про «страховку от глупости». Про «провинциалку». Про то, как «вывести активы». Очень познавательно.
Эффект был мгновенным. Лицо Дениса, всегда такое непроницаемое, на миг исказила судорога настоящей, животной злости. Кристина побледнела под слоем тонального крема.
— Ты… ты что, подслушивала? — прошипела она.
—Это моя квартира, — парировала я. — И вы говорили достаточно громко. Это не подслушивание, Кристина. Это фиксация факта попытки склонить к сделке под давлением и мошенническим путём. Моя подруга-юрист уже слушает запись. Она говорит, что для начала полиции и прокуратуры хватит с лихвой. Особенно учитывая ваши с Денисом «бизнес-проекты». Интересно, как ваши немецкие партнёры отнесутся к такому методу ведения дел?
Я блефовала насчёт полиции. Пока что. Но блеф сработал. Денис встал. Он был на голову выше Максима, но сейчас казался меньше, съёжившимся от ярости и внезапной опасности.
— Ты смеешь угрожать мне? Своей же семье? — его голос был низким и опасным.
—Вы перестали быть семьей в ту секунду, когда предложили моему мужу меня обмануть, — отрезала я, забирая телефон обратно. — Теперь вы просто нежелательные гости. У вас есть выбор: собраться и уехать тихо, сохранив лицо. Или… мы выберем другой сценарий. С участием третьих лиц.
Я посмотрела на Максима. Он кивнул мне, и в его глазах я прочитала поддержку и даже гордость. Он взял инициативу на себя.
— Денис, я сказал. Мы уезжаем. Вы можете остаться до вечера, чтобы собраться. Но завтра утром я хочу видеть квартиру пустой. Ключ, как сказала Алина, под ковриком.
Не дожидаясь ответа, мы развернулись и пошли в спальню собирать вещи. За нашей спиной стояла гробовая тишина. Ни ругани, ни угроз. Шок и ярость, казалось, лишили их дара речи.
Мы уложили в две спортивные сумки самое необходимое: документы, ноутбук, смену одежды, косметичку. Проходя через гостиную, мы видели, как Денис неподвижно сидит у окна, уставившись в одну точку, а Кристина что-то яростно шепчет ему на ухо, жестикулируя. Стас и Полина, привлечённые шумом, сонно наблюдали за происходящим из дверного проёма своей комнаты.
Мы не сказали больше ни слова. Просто вышли из квартиры, тихо закрыв дверь. Холодный воздух первого января обжёг лёгкие, но это был глоток свободы. Мы сели в нашу старенькую, но родную иномарку и уехали к нашим друзьям.
Весь день мы провели в странном состоянии между опустошением и эйфорией. Маша и Игорь встретили нас с объятиями, горячим чаем и без лишних вопросов. Они видели наши лица и поняли, что подробности — потом.
Вечером, когда мы сидели в их уютной гостиной и пытались смотреть какой-то фильм, мой телефон завибрировал. Я открыла его. Это было сообщение в общем семейном чате, который когда-то создала свекровь и где царило мёртвое молчание последние несколько лет. Сообщение было от Дениса.
Оно было длинным, гневным, полным оскорблений. Он обвинял нас в чёрной неблагодарности, в том, что мы оклеветали его, в том, что Максим — слабак, находящийся под каблуком у жены. Он писал, что мы «сожгли все мосты», что мы «никто и никогда ничего не добьёмся», что мы «будем жалеть об этом дне». Последней фразой было: «Нас больше нет для вас. Вы для нас — пустое место».
Под сообщением молчала вся родня. Никто не вступился. Никто не попросил остановиться.
Я прочитала это сообщение, затем посмотрела на Максима. Он тоже смотрел в свой телефон, и на его лице не было ни боли, ни сожаления. Было лишь усталое облегчение.
Я не стала отвечать гневом. Не стала вступать в перепалку. Вместо этого я открыла папку с записью, выбрала самый показательный фрагмент — тот самый, где звучало: «Оформи долю на меня… чтобы деньги не достались этой провинциалке» — и отправила его в тот же чат. Без комментариев. Просто аудиофайл.
И после этого вышла из чата. Максим, посмотрев на меня, сделал то же самое.
Наступила тишина. Настоящая, окончательная. Никаких новых сообщений не последовало. Ни оправданий, ни новых угроз. Просто тишина. Тишина, которая значила больше, чем любые слова. Она означала, что маска окончательно сорвана, и им нечего сказать. Их сила, построенная на деньгах и наглости, разбилась о простую, хрупкую правду, сохранённую в цифровом файле.
Мы с Максимом переглянулись и взялись за руки. Битва была ещё не окончена, но первый, самый важный раунд, мы выиграли. Ценой огромных потерь, но выиграли. И теперь нам предстояло жить с этой тишиной и строить что-то новое на её обломках.
Мы провели у Маши и Игоря три дня. Три дня, которые казались одновременно вечностью и одним мгновением. Время текло странно: медленно, когда мы молча сидели, уставившись в одну точку, и стремительно, когда пытались говорить, анализировать, строить планы. Наши друзья не лезли с расспросами, просто создавали вокруг нас тихое, тёплое пространство безопасности: кормили вкусной едой, предлагали посмотреть лёгкие фильмы, незаметно укладывали спать наших детей, если бы они у нас были. Их квартира пахла корицей, ёлкой и покоем — всем тем, чего нам так не хватало в собственном доме.
На третий день, четвёртого января, мы с Максимом проснулись рано и молча, не сговариваясь, начали собирать вещи. Пора было возвращаться. Бегство не могло длиться вечно.
— Вы уверены? — спросила Маша, наливая нам кофе. — Можете оставаться сколько угодно.
—Нужно посмотреть, что там, — ответил Максим, и его голос прозвучал твёрдо. — И навести порядок. В прямом и переносном смысле.
Мы поблагодарили друзей и выехали в сторону дома. Дорога была пустынной, город ещё не опомнился после праздников. Мы ехали молча, но это молчание уже не было гнетущим. Оно было сосредоточенным. Мы держались за руки, и его ладонь была тёплой и устойчивой.
Когда мы подъехали к нашему дому, чёрных внедорожников уже не было. Во дворе стояли только привычные старенькие машины соседей. Мы облегчённо вздохнули, но внутри всё ещё скреблась тревога: а что мы найдём за дверью?
Ключ, как и обещали, лежал под ковриком. Он был на месте. Максим вставил его в замок, повернул. Дверь открылась.
Первое, что ударило в нос, — это стойкий, сложный запах. Запах смешанных духов Кристины и Полины, дорогого табака, который курил Денис, несмотря на запреты, и чего-то кисловатого, будто от протухшей еды. В прихожей стояли наши спортивные сумки, которые мы не взяли, — их просто сдвинули в угол. На паркете были новые царапины от каблуков и, как мне показалось, тёмное пятно, похожее на след от вина.
Мы медленно вошли внутрь. Гостиная… Она напоминала поле после пира варваров. На столе, покрытом засохшими пятнами и крошками, стояли пустые бутылки от их алкоголя, несколько бокалов с мутным осадком на дне. В пепельнице, которую я доставала только для гостей-курильщиков, лежала горсть окурков. На полу возле дивана валялись фантики от конфет и следы от обуви. Диван сам по себе выглядел помятым и испачканным, на светлой обивке явно виднелось несколько пятен — одно красноватое, другое жирное.
— Боже, — тихо выдохнула я.
—Подожди, — сказал Максим, его лицо окаменело. — Осмотрим всё.
Кухня была чуть лучше, но и там царил хаос. Мои чистые полотенца были использованы и брошены мокрыми на столешницу. В раковине гора немытой посуды — в основном их сервиз и кастрюли, которые они привезли с собой. Мои любимые ножи были брошены в ту же раковину, лезвиями вниз. Холодильник был пуст, за исключением пачки сливочного масла и банки с горчицей. Все их «деликатесы» они, видимо, забрали с собой или доели. От нашей еды не осталось и следа.
Когда мы зашли в спальню, у меня перехватило дыхание. Наша кровать была не застелена, простыни смяты, на подушках — следы от косметики. На моём туалетном столе бутылочки и флакончики были переставлены, некоторые лежали на боку. В шкафу вещи, которые, видимо, примеряла Полина, были не аккуратно повешены, а скомканы и затолканы на полку.
Но самое страшное ждало в ванной. Полотенца, все до одного, были использованы и брошены в мокрую кучу на полу. Зеркало в пятнах. Мои средства для ухода стояли с открытыми крышками, некоторые были использованы до половины. А в углу, прислонённый к стене, стоял наш большой фен — его корпус был треснут, шнур торчал неестественным образом.
Я прислонилась к косяку двери, чувствуя, как подкатывает тошнота. Это было не просто свинство. Это был акт демонстративного презрения. Они не просто жили здесь — они метили территорию, показывая, что всё это для них ничего не стоит и может быть использовано и выброшено.
Максим подошёл ко мне и обнял за плечи. Его тело было напряжённым, как струна.
— Всё, Аля. Всё. Они ушли. Это главное. А это… мы уберём. Всё отмоем, почистим.
—Фен, — прошептала я, указывая на сломанную вещь. — Он же тебе на день рождения…
—Купим новый, — он прижал меня к себе, и я почувствовала, как бьётся его сердце — часто, но сильно. — Это всего лишь вещи. Они хотели, чтобы мы это увидели. Чтобы нас это задело. Не дадим им этой радости.
В этот момент в почтовом ящике на площадке что-то упало с глухим стуком. Максим вышел и вернулся с двумя конвертами. Один — с логотипом известной сети химчисток, другой — от клининговой компании премиум-класса.
Мы вскрыли их за кухонным столом, отодвинув в сторону грязные бокалы.
В конверте из химчистки был подробный счёт за чистку дивана, двух ковров и куртки (видимо, Полина что-то пролила и на себя). Сумма была внушительной. К счёту прилагалась пояснительная записка: «Устранение сложных пятен органического происхождения (вино, соус, жир). Гарантийный срок на повторное появление пятен не предоставляется в связи с глубиной поражения материала».
Второй счёт был ещё красноречивее: «Генеральная уборка квартиры после длительного проживания (с вывозом мусора, дезинфекцией сантехники, химчисткой мягкой мебели на месте)». В графе «особые отметки» было написано: «Объект сильно загрязнён, требуются дополнительные моющие средства и время».
Я смотрела на эти бумаги, и во мне снова закипала ярость. Они не только всё испортили, но и заранее, цинично, заказали услуги, чтобы мы, вернувшись, увидели ценник их похабства.
— Знаешь что, — сказала я, поднимая на Максима глаза. — Я не хочу, чтобы они думали, что могут просто всё испортить и уехать, оставив нам лишь память и грязь. Я хочу, чтобы они заплатили. Буквально.
Максим внимательно посмотрел на меня, затем медленно кивнул.
— Ты права. Они должны. Это вопрос принципа.
Я взяла свой телефон, сфотографировала оба счёта крупным планом, чтобы были видны все цифры и печати. Затем открыла мессенджер. Личные чаты с Денисом и Кристиной были удалены, но их номера были в памяти телефона. Я создала новый диалог, добавила оба номера и отправила фотографии.
Потом набрала короткое сообщение, перечитывая каждое слово:
«Денис, Кристина. Это счета за последствия вашего визита. Оплатите. После этого считайте, что между нами всё кончено. Это последнее, что связывает наши семьи. Больше обращаться к вам ни с чем не будем».
Я показала сообщение Максиму. Он прочитал, взял у меня телефон и перед отправкой дописал одну фразу от себя:
«Согласен с Алиной. Жду подтверждения оплаты до конца недели. После этого все контакты будут разорваны окончательно».
Он нажал «отправить». Сообщение ушло. Мы сидели и смотрели на экран, как будто ожидая мгновенной вспышки гнева в ответ. Но ответа не было. Только два серых галочки «доставлено» под сообщением.
Мы принялись за уборку. Это был тяжёлый, почти терапевтический труд. Мы молча выносили мусор, загружали посудомоечную машину, застирывали пятна на диване специальным средством, пока оно не начало поддаваться. Мы проветривали квартиру, вымыли все поверхности, собрали их окурки и выбросили пепельницу, которую я тут же решила больше никогда не использовать.
Вечером, когда основное было сделано и квартира начала понемногу возвращать свой привычный, пусть и попорченный, облик, мы сели на чистый, но всё ещё пахнущий химией диван. Было тихо. Страшно тихо после тех дней шума и агрессии.
И тогда Максим взял мою руку.
— Прости меня, — сказал он очень тихо. — Прости за то, что втянул тебя в этот кошмар. За то, что не защитил сразу. За свои сомнения. Я смотрел на эти цифры, на их жизнь, и мне казалось… казалось, что я обязан дать тебе больше. А в итоге чуть не отдал то, что у нас уже есть. Самого ценного.
Я смотрела на его лицо, на морщины у глаз, которые за эти дни стали глубже, и видела в нём не слабость, а боль, через которую он прошёл и из которой выбрался.
— Мы из этого вышли, — ответила я, сжимая его руку. — Не они нас, а мы их. Мы выставили за дверь. Это главное. А всё остальное… наживём. Вместе.
Он кивнул, и в его глазах блеснули слёзы, которые он не стал скрывать.
— Знаешь, я тут думал, пока убирал, — сказал он. — Мне позвонил сегодня утром коллега из старой фирмы. Предлагают интересный проект, удалённо, но с хорошим финансированием. Я… я думаю согласиться. Без всяких долей и продаж душ. Просто работа.
— Это прекрасно, — улыбнулась я, и почувствовала, что это первая искренняя улыбка за много дней. — Я верю в тебя.
Мы сидели так ещё долго, просто молча, прижавшись друг к другу, слушая тиканье часов и далёкие звуки города за окном. Наши миры, которые так грубо пытались расколоть, снова сближались, скреплённые теперь не только любовью, но и общей победой, выстраданной и тяжёлой.
А на следующее утро, открыв почту, я увидела два письма от химчистки и клининговой компании. Тема: «Оплата получена». В поле «плательщик» значилось имя Дениса.
Они заплатили. Без комментариев, без писем, без звонков. Просто заплатили и исчезли. Как пощёчина, которая была отвечена не криком, а холодной, финансовой констатацией факта. И этот финал был, пожалуй, самым красноречивым из всего, что они могли сказать. Они признали своё поражение. Молча. Дорого. Но признали.
Мы с Максимом прочитали эти письма, переглянулись и выдохнули. Дверь в прошлое захлопнулась. Теперь впереди было только будущее. Наше. Общее. И мы были готовы строить его заново, на этот раз — на прочном фундаменте взаимного уважения и защиты, который мы с таким трудом отстояли.
С тех пор прошло почти полгода. Полгода тишины. Сначала эта тишина была звенящей, настороженной, будто мы прислушивались к отзвукам прошедшей бури. Мы ждали какого-то подвоха, нового звонка, письма, попытки вернуться. Но ничего не происходило. Номера телефонов Дениса и Кристины были заблокированы, общие чаты покинуты. Они растворились в своём богатом, далёком мире, словно и не существовало никогда.
Но жизнь, наша жизнь, продолжалась. Она была наполнена не громкими событиями, а тихим, упорным трудом восстановления. Мы сдали в ремонт треснувший фен. Диван, несмотря на дорогую химчистку, так и носил на себе лёгкий, едва уловимый оттенок пятна, но мы перевернули его на другую сторону и купили новый чехол — тёплый, песочного цвета. Царапины на паркете замазали специальным карандашом. Следы от вина на полу оттерли. Квартира постепенно снова стала нашей, обжитой, родной, хоть и с шрамами, которые теперь были частью её истории.
Максим принял тот самый проект, о котором говорил. Работа удалённая, но ответственная и хорошо оплачиваемая. Он с головой погрузился в неё, и я видела, как к нему возвращается уверенность — не та показная, которую ему пытались навязать, а тихая, профессиональная, основанная на реальных знаниях и умениях. Он больше не смотрел по вечерам в окно с тоской. Он строил графики, созванивался с коллегами из других городов, а иногда, поймав мой взгляд, просто улыбался — спокойно и счастливо.
Мы научились снова говорить. Не спорить и не оправдываться, а просто говорить. О планах, о мечтах, о том, что посадим на балконе не помидоры, а какие-нибудь душистые травы. Мы даже начали потихоньку откладывать деньги не на экстренные случаи, а на маленькое путешествие к морю осенью. Это было ново и радостно.
Наступил декабрь. Город снова начал готовиться к Новому году, и в этом не было уже той горечи, что могла бы быть. Напротив, нам захотелось вернуть праздник. Наш праздник. Без навязанного пафоса, без страха и унижений.
В один из декабрьских вечеров мы принесли из кладовки коробку с ёлочными игрушками. Ту самую, что Максим разбирал в тот роковой вечер перед приездом родни. Мы молча, не сговариваясь, решили — ставим живую ёлку. Пушистую, пахнущую хвоей и детством.
Мы установили её в гостиной, на том самом месте, где стояла и прошлый год. Включили негромкую музыку, расстелили на полу простыню и начали разбирать украшения. Было тихо, только потрескивали дрова в камине (мы наконец-то починили электрический) и позвякивали шары.
— Помнишь этот? — Максим достал из коробки неказистый, слегка потрескавшийся стеклянный шар в виде яблока. — Это же наш первый совместный Новый год. В той съёмной однушке.
—И ты тогда уронил его, пытаясь повесить повыше, — улыбнулась я.
—А ты потом полчаса собирала осколки и говорила, что это к счастью. И оказалась права, — он аккуратно повесил шар на ветку.
Мы перебирали игрушки, и каждая была связана с каким-то моментом нашей жизни. Вот синий шар с блёстками — купили, когда Максим защитил диплом. Вот хрупкая фарфоровая снежинка — подарок моей мамы. Вот смешной пластиковый Дедушка Мороз с отклеенной бородой — остался ещё от моих школьных ёлок.
Ничего дорогого, вычурного, «дизайнерского». Только наша жизнь, запечатлённая в этих простых вещах. И это было бесконечно ценно.
Мы закончили украшать и встали рядом, разглядывая нашу работу. Ёлка получилась тёплой, немного асимметричной, очень домашней. Она была полной противоположностью той холодной, идеально выверенной красоте, которую пыталась навязать Кристина. Наша ёлка дышала.
— Красиво, — сказал Максим, обнимая меня за талию.
—Да, — кивнула я, прижимаясь к нему. — По-настоящему.
Мы стояли так, в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием «огня» в камине, и это было самым большим богатством на свете. Мы отстояли это право — на свой дом, на свой покой, на свой, никому не навязанный, вариант счастья.
И в этот самый момент раздался резкий, неожиданный звонок в дверь. Мы вздрогнули, разом обернулись. Взгляд Максима насторожился. Моё сердце на секунду ёкнуло старой, знакомой тревогой.
— Не ждём никого, — прошептал он.
—Курьер, наверное, — сказала я, больше чтобы успокоить себя. Но внутри всё похолодело.
Максим подошёл к двери, посмотрел в глазок.
—Курьер, — подтвердил он. — С коробкой.
Он открыл дверь. На пороге действительно стоял молодой парень в униформе службы доставки премиум-класса. В руках он держал большую, изящную коробку, обёрнутую в дорогую серебристую бумагу и перевязанную шёлковой лентой.
— Доставка для Максима Сергеевича, — произнёс курьер, сверяясь с планшетом. — Заказ анонимный. Требуется подтверждение получения подписи.
Максим взял у него планшет, но не подписывался. Он посмотрел на меня. В моих глазах он прочитал тот же вопрос, что был и в его собственных. Мы оба подумали об одном и том же.
Максим осторожно взял коробку. Она была тяжёлой. Он поставил её на пол в прихожей, не внося в квартиру.
— Откуда доставка? — спросил он курьера.
—Из Москвы, сэр. Из бутика «Gifts & More».
—И отправитель не указан?
—Нет, сэр. Анонимный заказ. Оплачен полностью, включая доставку.
Курьер стоял в ожидании. Максим снова посмотрел на меня. Я медленно, но очень чётко покачала головой. НЕТ.
Он повернулся к курьеру, и его лицо стало спокойным и твёрдым, каким я не видела его очень давно — может, никогда.
— Мы не будем принимать этот заказ, — сказал Максим ровным, не допускающим возражений голосом. — Возвращайте отправителю.
Курьер немного опешил.
—Но, сэр, заказ оплачен…
—Это не имеет значения, — мягко, но настойчиво перебил его Максим. — Мы не принимаем анонимных подарков. Политика семьи. Возвращайте. Или делайте с ним что хотите.
Курьер пожал плечами, взял планшет и потяжелевшую коробку.
—Как скажете. Буду отмечать как отказ.
Мы дождались, пока он спустится по лестнице и скроется из виду. Затем Максим закрыл дверь. Щёлкнул замок. Два оборота ключа.
Мы вернулись в гостиную. Ёлка по-прежнему сияла тёплым светом гирлянд. Музыка играла тихо. Камин потрескивал. Всё было так, как минуту назад. Но что-то изменилось. Окончательно.
Мы подошли к столу, где стояло недопитое полчаса назад шампанское — обычное, полусладкое, которое мы оба любили. Максим долил в бокалы. Мы взяли их в руки. Не чокаясь. Просто подняли.
— За тишину, — сказал Максим, глядя мне в глаза. — Настоящую.
—За наш дом, — добавила я. — Который мы защитили.
Мы сделали по глотку. Шампанское было игристым, чуть сладковатым и бесконечно вкусным. Таким, каким и должен быть праздник. Своим. Без чужих сценариев, без скрытых угроз, без ценников на чувства.
Потом мы сели на диван, под тот самый чехол песочного цвета, и смотрели на огни ёлки. Никто не звонил. Никто не писал. Никто не пытался объяснить или потребовать объяснений насчёт непонятого подарка.
Была только тишина. Та самая, желанная, чистая, новогодняя тишина. Тишина, которую не купить ни за какие деньги. Тишина, которую можно только заслужить, отстояв право на неё. И мы это сделали. Вместе.
А за окном медленно падал снег, укутывая город в белую, нетронутую пелену, скрывая следы прошлого и давая надежду на новое, светлое утро. Наше утро.