Грохот отбойного молотка сменился звенящей, оглушительной тишиной. Пыль оседала медленно, как пепел после великого пожара. Иван Карнаухов, черный от угля до самых век, вытер рукавом лоб, оставив грязную полосу. Он пялился на пласт угля, где белел странный, слишком правильный прямоугольник.
— Масалыгин! — его крик сорвался на шепот. — Бросьте все, идите сюда!
Начальник участка, суровый мужик с проседью в бороде, подошел, ворча. Но ворчание застряло в горле. Из угольной стены торчал ларец. Не ящик, не гроб, а именно ларец — из темно-серого, почти черного камня, покрытый витиеватой резьбой. Спирали, символы, напоминающие то ли звездные карты, то ли схемы непонятных механизмов. Уголь вокруг него был спрессован так плотно, будто ларцу миллионы лет. Но как он мог оказаться здесь, на глубине семидесяти метров?
Работы остановили. Ждали указаний сверху. Но любопытство — страшная сила. Скребками и руками они расчищали находку. Вещество, скреплявшее крышку, было похоже на замазку, но на воздухе оно стало течь, как жидкий мед. Один из парней, Витька-электрик, сунул палец, лизнул.
— Ничего не понял, — сморщился он. — Не сладко и не солено. Как будто… вода, но не вода.
(Забегая вперед, скажу, что Вить-ка-электрик через 3 месяца внезапно скончается).
Крышку поддели ломом. Она отошла с тихим шелестом, будто вздохнула. И тогда их глазам открылось это.
Внутри, залитая мерцающей жидкостью цвета утренней зари — голубовато-розовой, переливающейся, — лежала Она. Девушка. Совершенная, как скульптура, выточенная из слоновой кости. Длинные золотые волосы струились по плечам.
Полупрозрачное платье обрисовывало стройный стан. На лице — матовый румянец, губы тронуты едва уловимой улыбкой. А глаза… Глаза были широко открыты, огромные, васильковые, и смотрели прямо сквозь них, сквозь время, сквозь толщу породы — в вечность.
Она не была мертвой. В этом не было ни капли сомнения. Она спала. Глубоким, неестественным сном. От нее веяло прохладой и свежестью альпийского луга, а не запахом тления и древности.
Суровые шахтеры, видавшие и смерть, и кровь, стояли на коленях перед каменным гробом, как перед алтарем. В их закопченных душах что-то дрогнуло. Иван почувствовал щемящую тоску по чему-то, чего он никогда не знал.
Потом прилетели они. В вертолетах. В кожанках, с каменными лицами. КГБ. Район оцепили войска. Со всех взяли подписки. Мир сузился до размеров этой шахты, наполненной тайной.
— Вывезем, — сказал старший, осмотрев находку.
Но ларец не сдвинули с места даже лебедкой. Он будто врастал в саму планету.
— Слить жидкость!
Шлангом начали откачивать мерцающий раствор. И по мере его убывания с телом стало происходить нечто ужасное. Нежная кожа потемнела, покрылась морщинами, словно пергамент. Золотые волосы потускнели. Лицо исказила маска возраста и тлена. От красавицы не осталось и следа.
— Остановите! Верните назад! — закричал кто-то, и в его голосе была неподдельная боль.
Жидкость вернули. И тело, медленно, словно наливаясь жизнью, вновь обрело свой первозданный вид. Свежесть, румянец, ясный взгляд. Это было чудо. Или страшная технология, неподвластная пониманию.
Привезли специальный контейнер, погрузили ларец с помощью мощных механизмов и увезли на вертолете. Навечно.
Иван Карнаухов до конца своих дней выходил ночью во двор и смотрел на звезды. Он читал про динозавров, про уголь, которому миллионы лет. Восемьсот миллионов. Цифра не укладывалась в голове. Когда эта девушка уснула в своем саркофаге, на Земле не было ни цветов, ни птиц, ни млекопитающих. Были только микробы в первичном океане.
Он так и не понял, кем она была. Богиней из прошлого? Пришелицей? Может, и правда биороботом, хранителем знаний, до которых человечество не доросло? Но в его памяти она навсегда осталась живой. Спящей красавицей, которая однажды вздохнет и откроет глаза в мире, который ей совершенно незнаком. И он знал, что в какой-то секретной лаборатории, под землей, в стальном бункере, она до сих пор смотрит своим ясным, бездонным взглядом в никуда. И ждет.
А может, не ждет. А просто наблюдает.