Вечер выдался промозглым, слякотным. За окном квартиры Алексея и Любы хлестал ноябрьский дождь, превращая последние пожухлые листья в коричневую кашу на асфальте. В гостиной пахло чаем и тревогой. Тревогой, которая висела в воздухе с того самого момента, как час назад Алексей положил трубку.
Он сидел на краю дивана, сгорбившись, и молча смотрел в свою недопитую кружку. Люба, закончив мыть посуду на кухне, вытерла руки и осторожно присела рядом. По его лицу, бледному и напряженному, она поняла — новости были плохими.
— Что случилось? Кто звонил? — спросила она мягко, положив руку ему на плечо. Плечо было скованным, каменным.
Алексей глубоко вздохнул, как будто собираясь с силами, и повернулся к ней. В его глазах читалась растерянность и какая-то детская беспомощность.
— Дядя Сергей. Это звонила Ирина, его жена. С ним… с ним совсем плохо. Врачи говорят, что счет может идти на недели. Рак. Четвертая стадия.
Люба сжала его плечо в знак поддержки. Дядя Сергей, младший брат отца Алексея, всегда был добряком и фантазером. Он постоянно начинал какой-то новый бизнес — то пекарню, то мастерскую по ремонту телефонов, то пытался торговать стройматериалами. И постоянно прогорал. Семья жила скромно, если не сказать бедно. Люба относилась к нему с теплой жалостью, но всегда держала дистанцию. Она чувствовала, что за этим человеком, как шлейф, тянется шлейф проблем.
— Господи, бедные люди… — тихо выдохнула она. — И Максим как? Он же на третьем курсе…
— Максим в шоке, — перебил Алексей, и в его голосе зазвучали новые, тревожные нотки. — Но дело не только в болезни. Ирина, она… она рыдала в трубку. Оказалось, Сергей, пытаясь найти деньги на лечение и «поднять семью», взял в банке крупный кредит. Очень крупный. Полтора миллиона. Под залог их квартиры.
У Любы похолодело внутри. Она медленно отняла руку.
— И что? Банк требует деньги?
— Банк пока дает отсрочку, узнав о ситуации. Но ненадолго, — Алексей провел рукой по лицу. — Ирина говорит, что если они не смогут платить, квартиру отберут. Ей и Максиму просто некуда будет пойти. Она умоляла о помощи. Говорит, я теперь самый старший мужчина в роду, я должен что-то придумать, не дать им пропасть.
В его словах Люба услышала не просто сочувствие. В них звучало тяжелое, родовое чувство долга. Алексей вырос в семье, где «своих не бросают» было не пустым звуком. И этим, как знала Люба, часто пользовались.
— Леша, я понимаю, что это ужасно. Им действительно нужна помощь. Но что мы можем сделать? У нас свои ипотека, планы… Полтора миллиона — это нереальная для нас сумма.
— Я знаю! — воскликнул он, и в его глазах вспыхнул тот самый огонек наивной решимости, который всегда предвещал необдуманные поступки. — Я не могу дать им денег. Но я могу… я могу стать поручителем. Ирина договорилась в банке о реструктуризации. Им нужно всего лишь поручительство. Тогда банк даст им длительную отсрочку, снизит платежи. У них появится время прийти в себя, может, Максим подработает… А дядя Сережа… — голос его дрогнул. — У него хотя бы последние дни будут спокойными, он будет знать, что семья под защитой.
В комнате повисла тишина, которую не мог заглушить даже шум дождя. Люба смотрела на мужа, и ее охватывало леденящее чувство, смесь ужаса и гнева.
— Ты с ума сошел? — ее голос прозвучал тихо, но с такой силой, что Алексей отпрянул. — Алексей, ты понимаешь, что такое поручительство? Это не просто бумажка! Если они не заплатят — а они не заплатят, у Ирины работы нет, Максим студент! — платить должен будешь ты. Мы. Это наши с тобой деньги, наша квартира, наше будущее!
— Они не подведут! — горячо запротестовал он. — Они родная кровь! Они не могут поступить так с нами. Ирина клялась…
— Ирина клянется каждый раз, когда просит в долг до зарплаты и не отдает! — вспыхнула Люба. — Алексей, очнись! Это не наши проблемы! Мы не можем взвалить на себя чужие долги. Ты хочешь спасти одну семью, а свою пустить под откос?
Он встал и начал метаться по комнате.
— Значит, я должен просто сидеть и смотреть, как их вышвырнут на улицу? После смерти отца дядя Сергей помогал нам, чем мог! Он мне, пацану, велосипед чинил, в походы водил! Это же семья, Люба!
— Семья не должна ставить семью в такую позицию! — она тоже встала, противостоя ему посреди гостиной. — Здравый смысл, Алексей! Есть социальные службы, есть возможность сдать квартиру и снять что-то подешевле… Есть варианты, где им не нужно топить нас вместе с собой!
— Ты ничего не понимаешь в семейном долге! — выкрикнул он, и в его словах прозвучала обида. — Ты всегда была холодной и расчетливой. Нельзя все измерять деньгами!
Эти слова ударили Любу больно. Она замолчала, сжав кулаки. Холодной? Да. Потому что именно ее расчетливость и осторожность не раз вытаскивали их из финансовых ям, в которые он норовил угодить из-за своей «доброты».
— И что ты собираешься делать? — спросила она ледяным тоном.
— Завтра утром я встречаюсь с Ириной у банка. Подпишу бумаги.
Он произнес это с вызовом, но в глубине его глаз Люба увидела ту самую детскую неуверенность. Он уже принял решение, движимый эмоциями и призрачным чувством вины, и теперь отступать для него значило признать свою слабость.
— Ты связал нас чужими долгами, Алексей, — сказала она уже беззвучно, глядя на него с бездонной усталостью. — Сам. И скоро ты об этом пожалеешь.
Она развернулась и ушла в спальню, тихо закрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор.
Алексей остался один посреди гостиной, под аккомпанемент бесконечного дождя. Эйфория от благородного порыва угасла, сменившись сосущей пустотой в желудке. Он снова посмотрел на телефон, где в чате с Ириной светилось ее последнее сообщение: «Алешенька, ты наше спасение! Без тебя мы пропали. Сергей тебя благословляет». Он хотел верить этим словам. Он должен был верить.
Иначе выходило, что он только что поставил на кон все, что у него было, из-за красивой лжи. Эта мысль была такой невыносимой, что он тут же отогнал ее, натянув на себя мантию семейного спасителя. Завтра он подпишет бумаги. И все будет хорошо.
Он не слышал, как за дверью Люба, уткнувшись лицом в подушку, тихо плакала от ярости и бессилия. Она плакала не только из-за денег. Она плакала потому, что только что увидела, как трещина прошла по фундаменту их собственной семьи. И эта трещина называлась «доброта», которой так легко манипулировать.
Дядя Сергей умер через три недели. Как и предсказывали врачи, быстро и мучительно. Похороны выпали на тот редкий ноябрьский день, когда с утра выглянуло бледное, безжизненное солнце, не дающее тепла. Оно лишь ярко освещало желтый пластик искусственных венков и скорбные, опущенные головы немногочисленных родственников у открытой могилы.
Люба и Алексей стояли немного поодаль от центральной группы, где, обняв сына, рыдала навзрыд Ирина. Она была вся в черном, ее лицо скрывала плотная вуаль, но сквозь рыдания слышались чётко поставленные, почти театральные фразы: «За что?! На кого ты нас покинул, Сереженька?! Мы теперь как сироты горемычные!».
Алексей стоял неподвижно, вбив глаза в груду рыжей глины у края могилы. Он был бледен, словно весь этот месяц недосыпа и стресса выцедил из него кровь. Его рука судорожно сжимала руку Любы. Она понимала, что он сейчас чувствует: горечь утраты, смешанную с тяжелым, давящим грузом той самой «ответственности», которую он добровольно взвалил на себя.
Когда гроб начали опускать, Ирина закатила истерику, бросилась вперед, и ее едва удержали под руки Максим и какая-то тетка. Максим, высокий и нескладный парень, смотрел куда-то поверх голов, его юношеское лицо было окаменелым, в глазах — растерянность и злость на весь мир. Он машинально удерживал мать, словно выполнял нелепую обязанность.
После церемонии, когда небольшая процессия двигалась к автомобилям, Ирина, вся еще всхлипывая, вдруг отделилась от сына и направилась к Алексею. Она уцепилась за его руку обеими руками, влажными от слез.
— Алешенька, родной ты наш, — зашептала она, глядя на него снизу вверх сквозь вуаль. Ее голос был густым от слез, но в нем проскальзывали отчетливые интонации. — Ты теперь наш глава, наша опора! Без тебя мы совсем пропадем, словно дети малые. Сережа так верил в тебя, так надеялся… Он сказал перед концом: «Алеша не даст вам в обиду». Он с тобой, как живой, прощается.
Она прижала его ладонь к своему мокрому щеке. Алексей неловко кивнул, не находя слов. Люба, стоя рядом, ощутила холодную волну отторжения. Эти слова, такие правильные и скорбные на первый взгляд, звучали как ритуал, как заклинание, которым Ирина привязывала его еще крепче. Она не просила помощи. Она констатировала факт: «Ты теперь наша опора». Без права выбора.
— Ира, держись, — хрипло выдавил Алексей, наконец освобождая руку. — Что нужно — звони.
— Спасибо, родной, спасибо, — прошептала она и, бросив быстрый, оценивающий взгляд на Любу, снова поплыла к сыну, чтобы в очередной раз обмякнуть у него на плече.
На поминках, в тесной квартире Сергея и Ирины, пахло дешевой колбасой, водкой и тлением. Люба молча сидела в уголке, наблюдая. Ирина, сбросив вуаль, уже меньше рыдала и больше руководила процессом, раздавая указания теткам насчет салатов и чая. В ее глазах, красных от слез, Люба уловила моментами острый, чистый расчет. Она ловила взгляды родственников, кивала, принимала соболезнования, и в каждом ее жесте читалось: «Я теперь вдова. Я — пострадавшая. Мне все должны».
Алексей выпил две рюмки подряд, сидел мрачный. К нему подходили мужчины, хлопали по плечу, говорили что-то вроде: «Молодец, что не оставил своих, держись». Он снова кивал, чувствуя, как эта похвала и одобрение родового клана лишь сильнее затягивают петлю на его шее. Он поймал взгляд Максима. Тот сидел у окна, отгородившись от всех наушниками, и тупо листал что-то в телефоне. Ни тени благодарности, лишь погруженность в собственный мир и горе.
Прошла неделя. Жизнь в их квартире внешне вернулась в колею, но напряжение не исчезло. Оно висело между Любой и Алексеем невидимой, но плотной завесой. Они разговаривали о бытовом, избегая главной темы. Алексей стал раздражительным, плохо спал.
И вот, в один из вечеров, когда они молча доедали ужин, в ящике для бумаг, куда складывали счета и официальные письма, Алексей нашел конверт от банка. Рука у него дрогнула, когда он разорвал его.
Это было не просто уведомление. Это было первое платёжное требование. Сумма — сорок семь тысяч рублей. Срок оплаты — через две недели. Внизу жирным шрифтом: «В случае неисполнения обязательств поручителем, к нему будут применены меры по принудительному взысканию, включая обращение взыскания на имущество».
Бумага зашуршала в его дрожащих пальцах. Люба, видя его побелевшее лицо, все поняла без слов. Она медленно отодвинула тарелку.
— Пришло?
—Да, — его голос был чужим. — Сорок семь тысяч. Через две недели.
Он поднял на нее глаза, и в них была паника дикого зверя, попавшего в капкан.
— У нас нет таких денег, Люб. Ты же знаешь. Ипотека, оплата за садик… Откуда?
— Я знаю, что у нас их нет, — холодно ответила она. Ее сердце колотилось, но она заставила себя говорить спокойно. — Значит, надо звонить Ирине. Напоминаю, платить должен в первую очередь заемщик. Или его наследники. Ты — лишь поручитель. Звони. Сейчас.
Алексей помедлил, словно надеясь, что земля разверзнется и поглотит этот листок. Но чуда не произошло. Он сгреб со стола телефон, долго искал в контактах номер, наконец нажал кнопку вызова и поднес трубку к уху. Люба видела, как напряглось его тело.
Раздались длинные гудки. Потом щелчок.
— Алло, Алеша? — голос Ирины звучал ровно, даже слегка устало. На заднем плане слышались звуки телевизора.
— Ира, привет, это я, — начал Алексей, и его голос прозвучал неестественно громко. — Как у вас дела? Как Максим?
— Да чего уж… Держимся, как можем. Максим на учебу еле-еле волочится, убивается, бедный. А что такое?
Алексей сглотнул.
— Ира, тут пришло письмо из банка. Первый платеж. Сорок семь тысяч. Через две недели срок. Я… у меня сейчас нет таких свободных денег. Как у вас с этим? Может, вы уже как-то договаривались? Может, есть что?
В трубке воцарилась пауза. Было слышно, как на том конце фоново смеется телевизионный ведущий.
— Алеш, — наконец произнесла Ирина, и в ее голосе не осталось ни усталости, ни печали. Он стал гладким, почти офисным. — Алеш, ты о чем? Мы же в трауре. У нас голова не варит. Какие платежи? Сергей только в землю ушел, а ты уже о деньгах?
Алексей остолбенел. Его рот приоткрылся.
— Ира, я не о… Я просто… Банк требует. Это же по тому кредиту. Я же только поручитель…
— Вот именно что поручитель! — ее голос вдруг зазвенел сталью. — А раз поручитель, значит, ты и обязан платить, если мы не можем. У нас сейчас, понимаешь, обстоятельства непреодолимой силы. Я не работаю, я вдова! Максим — студент. Какие у нас деньги? Ты же сам подписывал, ты должен был понимать риски.
— Но я же хотел помочь! — вырвалось у Алексея, и в его возгласе была вся накопившаяся боль и растерянность. — Я думал, мы как-то вместе…
— Так и помоги, — сухо, без единой эмоции, отрезала Ирина. — Ты мужчина, ты глава теперь. Вот и решай эти вопросы. У нас сессия у Макса скоро, ему надо готовиться, а не о долгах думать. Не дергай нас, пожалуйста. Нам и так тяжело.
Раздались короткие гудки. Она положила трубку.
Алексей продолжал держать телефон у уха, не в силах пошевелиться. Его лицо стало серым. Он медленно опустил руку, и аппарат со стуком упал на стол.
Люба наблюдала за этой сценой, и ее не наполняло даже горькое «я же говорила». Ее наполнял леденящий, абсолютный ужас. Ирина не просто отказалась. Она сделала это с циничной, отточенной жестокостью, тут же переложив всю тяжесть и вину на Алексея, прикрывшись щитом свежего вдовства.
Алексей поднял на нее взгляд. В его глазах была пустота. Пустота человека, который только что собственными ушами услышал, как рухнул весь хлипкий миф, на котором он построил свой роковой поступок. Миф о родственной взаимовыручке, о благодарности, о долге.
— Она сказала… не дергать их, — прошептал он. — У них… обстоятельства.
Люба встала, подошла к окну, за которым уже давно стемнело. В отражении в стекле она видела его согбенную спину.
— Теперь ты понимаешь? — тихо спросила она, не оборачиваясь. — Это не временные трудности. Это стратегия. Они сели тебе на шею, Алексей. И сейчас они удобно устроились, и раскачиваться не собираются. Они просто ждут, когда ты потащишь их вместе с нашими деньгами в эту долговую яму.
Он ничего не ответил. Он просто сидел, уставившись в ту самую бумагу из банка, которая была уже не просто счетом, а первым официальным документом, подтверждавшим его полное, беспросветное поражение. Поражение, которое он уготовил себе и своей семье собственной слепой, наивной «добротой».
Опустошение, в котором пребывал Алексей после разговора с Ириной, длилось три дня. Он молча ходил на работу, молча возвращался, почти не ел и отвечал Любе односложно. Он напоминал человека, пережившего катастрофу, который еще не осознал ее масштабов, но уже чувствует, что прежняя жизнь кончилась. Люба же, напротив, прошла через шок и ярость и вышла к холодной, трезвой решимости. Она понимала, что теперь они в осаде, и правила игры диктует не совесть, а закон.
На четвертый вечер, когда Алексей, уставшись в стену, в очередной раз отодвинул от себя тарелку с супом, Люба четко и спокойно сказала:
— Завтра мы идем к юристу.
—К какому еще юристу? — глухо отозвался Алексей, не отрывая взгляда от обоев. — Все же ясно. Я поручитель. Я обязан. Там черным по белому. Игра закончилась, мы проиграли.
—Ничего не закончилось, — ее голос прозвучал с такой железной уверенностью, что он наконец повернул к ней голову. — Мы до сих пор не понимаем всех правил этой игры. Ирина играет грязно. Значит, и мы должны знать каждую лазейку. Я нашла специалиста по наследственным и долговым спорам. Консультация платная, но это единственные деньги, которые мы сейчас потратим не зря. Ты идешь со мной.
Он хотел было возразить, но увидел в ее глазах не упрек, а ту самую силу, которая всегда держала их быт на плаву. Это была не просьба, а приказ, продиктованный необходимостью выжить. Он молча кивнул.
Кабинет юриста находился в невзрачном деловом центре на окраине. Небольшая комната с скромной мебелью, стопками папок и одним большим кактусом на подоконнике. Сам юрист, представившийся Артемом Сергеевичем, был мужчиной лет сорока пяти с усталым, умным лицом и внимательными глазами, которые сразу же принялись изучать клиентов, будто сканируя на предмет скрытых деталей.
Люба кратко, без лишних эмоций, изложила ситуацию: смерть дяди, кредит, поручительство, отказ вдовы платить, первое требование банка. Алексей сидел, ссутулившись, и лишь подтверждал ее слова кивками. Он чувствовал себя школьником, которого привели выговаривать за двойку.
Артем Сергеевич слушал внимательно, изредка делая пометки на листке. Когда Люба закончила, он отложил ручку, сложил пальцы домиком и вздохнул.
— Классическая история, к сожалению. Слишком классическая. Давайте разбираться по пунктам, — его голос был ровным, профессиональным, без следов сочувствия или осуждения. — Первое и самое главное: вы, Алексей, как поручитель, несете солидарную ответственность с заемщиком. Это означает, что банк имеет полное право требовать с вас всю сумму долга, все проценты и все штрафы сразу, не дожидаясь, когда иссякнет наследственное имущество. Формально Ирина права — вы обязаны платить.
Алексей понуро опустил голову. Люба не дрогнула, ожидая продолжения.
— Однако, — юрист сделал паузу, подчеркивая важность следующей фразы, — есть одно очень важное «но». Оно касается наследства. После смерти вашего дяди открылось наследство. Каково оно?
— Квартира, которую они заложили по этому кредиту, — быстро ответила Люба. — И, кажется, какая-то старая дача в садоводстве. Машины нет, ее продали еще на лечение.
—Дача какая? Кадастровая стоимость известна?
—Домик щитовой, участок шесть соток. В том садоводстве, где электричество еле-еле есть. Думаю, стоимость копеечная, триста-четыреста тысяч максимум.
—Прекрасно, — сказал Артем Сергеевич, и в его глазах мелькнула искорка делового азарта. — Это и есть наша отправная точка. Вы говорите, наследники — вдова и сын?
—Да.
—И они вступили в наследство?
Люба и Алексей переглянулись.
—Мы не знаем точно, — сказала Люба. — Но они продолжают жить в той квартире. Прописаны там.
—Проживание и прописка — это одно. А официальное принятие наследства у нотариуса в течение шести месяцев со дня смерти — это другое. Они подали заявление нотариусу?
—Я… я не думаю, — неуверенно произнес Алексей. — Ирина говорила, что у них голова не варит из-за горя. Им не до того.
—Именно! — юрист слегка ударил ладонью по столу. — Вот их стратегия, и она, к сожалению для вас, весьма грамотная в своем цинизме. Пока они формально не приняли наследство, они не являются наследниками. А раз не наследники, то и требовать с них в рамках наследственного права банк не может. Они как бы в подвешенном состоянии. А вы — поручитель. Вы — конкретное, осязаемое лицо, с которого можно быстро и эффективно взыскать деньги. Вы для банка — «удобный» должник. А они тем временем живут в квартире, пользуются ею, и при этом могут делать вид, что не имеют к долгам покойного никакого отношения.
В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гулом компьютера. Алексей поднял голову, и в его глазах наконец-то появилось нечто похожее на понимание, сменившее беспомощную апатию.
— То есть… они специально тянут время? — тихо спросил он.
—Вне всяких сомнений, — кивнул Артем Сергеевич. — Они играют в игру «кто кого пересидит». Они надеются, что банк, получив деньги с вас, успокоится. Или что вы, не выдержав давления, каким-то чудом погасите весь кредит. Пока они не наследники, формально требовать с них нечего. А вы, повторюсь, — поручитель. Вы на передовой.
Люба медленно выдохнула. Все складывалось в четкую, мерзостную картину.
—Что нам делать? Какие у нас варианты?
—Варианты есть, но они не быстрые и не гарантируют стопроцентного избавления от долга, — честно предупредил юрист. — Первое: нужно официально выяснить у нотариуса, ведется ли наследственное дело и подавали ли Ирина с сыном заявление. Это можно сделать через запрос. Второе: если они не вступили в права, мы можем попытаться их подтолкнуть к этому, но это сложно. Третье, и самое действенное: подавать в суд на банк.
— На банк? — удивился Алексей.
—Да. Иск о признании требований банка в части, превышающей стоимость наследственного имущества, необоснованными. Суть в следующем: согласно статье 1175 Гражданского кодекса, наследники отвечают по долгам наследодателя только в пределах стоимости перешедшего к ним наследства. Если они унаследуют дачу, условно, за 400 тысяч, то и их долг перед банком ограничен этой суммой. Остальное — уже не их проблема. Но чтобы эта схема заработала, они должны быть наследниками. Наш иск будет давлением. Мы заявим, что банк должен в первую очередь обратить взыскание на наследственное имущество, а уже потом, если его не хватит, требовать с поручителя. Суд, скорее всего, привлечет Ирину и Максима к делу в качестве третьих лиц. И тогда их игра в «непричастность» закончится. Им придется либо вступать в наследство и отвечать по долгам в пределах дачи, либо как-то иначе объяснять суду свою позицию, которая, уверяю вас, будет выглядеть очень неприглядно.
Люба слушала, и в ее сознании складывался план. Это была уже не паника, а карта боя.
—А если они просто откажутся от наследства? И дача, и квартира?
—Если откажутся от всего, тогда наследственное имущество как таковое отсутствует. И их ответственность, формально, равна нулю. Тогда весь долг действительно ляжет на поручителя — то есть на вас, — объяснил юрист. — Но здесь есть важный момент. Отказ от наследства — это тоже нотариальное действие. И совершая его, они отказываются и от квартиры, в которой живут. Согласятся ли они на это? Вряд ли. Они хотят иметь пирог и съесть его: и квартиру сохранить, и долги не платить, переложив их на вас.
Алексей впервые за несколько дней выпрямился в кресле. Его лицо озарилось не надеждой, а скорее жгучей, горькой обидой.
—Значит, они все просчитали. Они сознательно нас подставили.
—В терминах закона это называется «злоупотребление правом» или, возможно, «мошенничество», — корректно заметил Артем Сергеевич. — Но чтобы это доказать, нужны железные улики умысла. Пока что это выглядит как пассивное поведение наследников, которым «не до того». Ваша задача — сделать их поведение активным и вынудить сделать выбор. Либо они становятся наследниками и несут ответственность в рамках дачи, либо отказываются от всего и лишаются крыши над головой. Любой их выбор для вас лучше, чем текущий тупик.
Люба собрала сумку. В ее движениях была новая, обретенная здесь уверенность.
—Спасибо, Артем Сергеевич. Мы благодарны за ясность. Что нам нужно сделать в первую очередь?
—Я составлю для вас запрос нотариусу. Также начну готовить досудебную претензию в банк с изложением этой позиции. Банки не любят судов, особенно с неочевидным исходом. Возможно, это заставит их кредитный отдел более внимательно посмотреть на ваших родственников и оказать на них давление. Но готовьтесь, что это займет время. И, конечно, готовьтесь к тому, что родственные отношения будут окончательно и бесповоротно разрушены.
Алексей тяжело поднялся.
—Они уже разрушены. Они были разрушены в тот момент, когда Ирина сказала «не дергай нас».
—Тогда мы начинаем, — заключил юрист, и в его тоне прозвучала деловая решимость.
На улице дул холодный ветер. Алексей, застегивая куртку, вдруг произнес, глядя не на Любу, а куда-то вдаль:
—Значит, война.
Люба взяла его под руку.Ее хватка была крепкой.
—Не война. Это самозащита. Они нас подставили. И теперь мы будем использовать их же правила. Только мы будем играть по ним лучше.
Они пошли к машине. В голове у Любы уже строились планы, прокручивались возможные ходы. Страх сменился холодной концентрацией. Она теперь знала поле боя и оружие. А главное — она поняла слабое место противника. Их циничный расчет столкнулся бы с законом. И Люба была намерена довести это столкновение до конца.
Решение далось Алексею нелегко. Он еще два дня метался между пониманием необходимости действовать и диким, животным страхом окончательного разрыва с той частью семьи, которая у него оставалась. Его терзала мысль: «А вдруг я все неправильно понял? А вдруг они действительно в таком шоке, что не соображают?». Люба больше не спорила. Она молча оставила на столе распечатанные копии платежного требования и юридическое заключение Артема Сергеевича, где жирным шрифтом были выделены слова «злоупотребление правом» и «сознательное бездействие наследников». Она видела, как Алексей по сто раз на дню перечитывал эти бумаги, и с каждым разом его лицо становилось жестче, а глаза — холоднее. Горькая правда медленно, но верно вытесняла удобную иллюзию.
На третий день он сам подошел к ней, когда она гладила белье.
—Ладно, — хрипло сказал он. — Делай, что должна. Только… я не могу туда идти. Я не выдержу этого разговора. Я либо взорвусь, либо… Мне стыдно, Любка. Стыдно, что я нас в это втянул. И стыдно смотреть им в глаза, зная, что они думают, что я — просто дурак, которого обвели вокруг пальца.
Люба выключила утюг,поставила его вертикально и обернулась.
—Тебе и не нужно идти. Это я должна им посмотреть в глаза. Ты свою роль сыграл — роль добряка. Теперь моя очередь. Роль стервы, которая все портит.
В ее голосе не было злобы.Была усталая решимость, как у хирурга, который берет в руки скальпель, чтобы вскрыть гнойник.
Она не стала звонить. Звонок дал бы Ирине время подготовиться, придумать новые отговорки или просто не открыть дверь. Люба действовала по принципу внезапного визита — он самый честный.
Квартира Сергея и Ирины находилась в панельной пятиэтажке на одной из старых улиц города. Люба ехала в тишине, мысленно репетируя фразы. Она не собиралась скандалить. Она собиралась говорить тихо, четко и беспощадно ясно. Юридические термины, которые она выучила, были ее оружием.
Дверь открыл Максим. Он был в растянутом домашнем свитере и спортивных штанах, в руках — смартфон. Увидев Любу, он не удивился, а лишь сонно поднял бровь.
—О, здравствуйте, — буркнул он и, не дожидаясь приглашения, развернулся и пошел внутрь, бросив через плечо: — Мам, к тебе.
В гостиной,той самой, где были поминки, теперь царил обычный жилой беспорядок. На диване лежало белье, на столе стояли кружки с недопитым чаем и тарелка с печеньем. По телевизору молча бежали титры какой-то бразильской мелодрамы. Ирина, в стеганом домашнем халате, сидела в кресле и что-то вязала. Увидев Любу, она на мгновение замерла, но тут же на лице ее расцвела широкая, неестественная улыбка.
—Любочка! Какие ветры! Заходи, проходи, присаживайся. Макс, убери вещи с дивана.
Люба не стала садиться.Она осталась стоять посреди комнаты, держа сумочку с документами перед собой, как щит.
—Здравствуйте, Ирина. Здравствуй, Максим. Я ненадолго. По делу.
—А какое же дело у нас с тобой может быть, милая? — Ирина отложила вязание, ее глаза стали внимательными и настороженными, как у зверька, учуявшего опасность.
—По делу кредита и наследства, — четко сказала Люба. — Банк прислал требование. Вы его получили?
Ирина вздохнула,сделав скорбное лицо.
—Люба, ну мы же говорили с Алешей. Какое сейчас может быть дело? Голова не соображает. Мы в трауре, мы…
—Траур трауром, а сроки платежей банком устанавливаются жестко, — перебила ее Люба, не повышая голоса. — Ирина, давайте говорить откровенно. Вы не планируете платить по этому кредиту, верно?
В комнате повисла тишина.Максим перестал листать ленту в телефоне и уставился на Любу. Ирина перестала изображать скорбь. Ее лицо стало гладким, каменным.
—С чего ты взяла?
—С того, что вы даже не подали заявление о принятии наследства. Вы специально тянете время, чтобы все обязательства легли на Алексея, как на поручителя. Пока вы не наследники, банк не может взыскать с вас даже стоимость той дачи. Это грамотная схема. Циничная, но грамотная.
Ирина медленно поднялась с кресла.Ее халат неприятно шуршал.
—Ты что, следишь за нами? Инструкции от мужа получила? Приехала тут устраивать разборки? У тебя совести нет? У меня муж в земле всего месяц!
—У меня есть совесть, — холодно парировала Люба. — И есть желание защитить свою семью. Моя семья — это Алексей и наш сын. И я не позволю вам разорить нас, прячась за свежей могилой. Это не разборки, Ирина. Это ультиматум.
—Какой еще ультиматум? — фыркнула Ирина, но в ее глазах мелькнула тревога.
—Вы либо в течение недели идете к нотариусу и принимаете наследство, включая дачу. Тогда банк будет обязан сначала взыскать долг с вас — в пределах стоимости этого наследства. Это триста-четыреста тысяч. Либо вы отказываетесь от наследства официально. Тогда вы теряете право жить в этой квартире, она уйдет с молотка. Но зато долг в полтора миллиона останется на вас как на наследниках, принявших долги без имущества. В любом случае, Алексей перестанет быть единственной мишенью.
Максим резко встал.
—Вы что, совсем охренели? — зашипел он, делая шаг к Любе. — Приехали тут матери мозги пудрить! Да вы знаете, через что она проходит?
Люба не отступила ни на шаг.Она повернулась к нему.
—Я знаю, через что проходит мой муж, когда не может спать по ночам, думая, как отдать сорок семь тысяч, которых у него нет. Я знаю, что мой сын может не поехать на море этим летом, потому что все деньги уйдут на оплату кредита, который брали не мы. А ты, Максим, взрослый мужчина. Ты можешь подрабатывать. Твоя мать может искать работу, а не сидеть и вязать. Но вам проще, да? Вам проще, чтобы платил «добрый дядя Алеша».
—Да он сам предложил! Сам лез! — крикнул Максим.
—И вы этим воспользовались. По-родственному.
Ирина подошла ближе.Ее лицо исказила гадливая, снисходительная усмешка.
—Ах, вот как… Понятно. Ты все тут юристкой прикидываешься. Нас пугаешь. Слушай сюда, Любка. Ты думаешь, ты самая умная? Ты думаешь, мы не проконсультировались? Нам сказали: сидите тихо, не шевелитесь, и с вас ничего не возьмут. Возьмут с того, кто подписывался. С Алеши. Он мужик, он должен тянуть. А ты, дура, должна мужа поддерживать, а не против родни войну начинать.
—Он не должен тянуть ваше бремя, — сквозь зубы произнесла Люба. — Вы — не его крест. Вы — нахлебники, которые прикидываются беспомощными.
—Ой, какие слова! — Ирина фальшиво засмеялась. — Нахлебники! Мы — его кровь! Его семья! А ты — кто? Примазалась. И теперь из-за тебя он родную семью кидает в беде. Я все вижу. Это ты его настраиваешь против нас.
Люба почувствовала,как внутри все закипает, но сдержалась. Она открыла сумочку и положила на стол копию платежного требования и справку от нотариуса, подтверждающую, что наследственное дело не открывалось.
—Вот документы. Вы не в трауре. Вы в расчете. Вам дали неделю. Если через семь дней у нотариуса не появится ваше заявление, мы подаем в суд на банк с требованием привлечь вас как наследников к ответственности. И на вас, Ирина, и на тебя, Максим. Суд обяжет банк требовать долг сначала с вас. А еще мы подадим заявление в полицию о мошенничестве. О том, что вы, зная о неизлечимой болезни Сергея, взяли кредит, не имея возможности его платить, и завели в кабалу поручителя. Это уже уголовная статья.
Она говорила это четко,глядя Ирине прямо в глаза. Вранье о консультации с полицией было ее козырем, последним аргументом. И он сработал. Ирина побледнела. Усмешка сползла с ее лица.
—Ты… ты не имеешь права! Это клевета!
—Проверим, — коротко бросила Люба. — Неделя. Решайте, что для вас важнее: продолжать эту грязную игру или начать наконец решать проблемы, вместо того чтобы сваливать их на других.
Она повернулась и пошла к выходу.Рука ее уже лежала на ручке двери, когда сзади раздался голос Ирины. Он звучал уже без истерики, без фальшивой скорби. В нем была голая, неприкрытая злоба и уверенность.
—Думаешь, тебе все сойдет, умная ты наша? Думаешь, одна такая храбрая? У нас тут не только Максим. У нас вся родня за нас. Тетки, дядья, двоюродные. Мы все им рассказали, как вы, оклемавшись после наших же похорон, начали с нас деньги драть. Как Алексей, сребролюбец, свою вдовствующую тетку и племянника-сироту по судам таскает. Ты одна против всех нас не выстоишь. Все решат, что ты — стерва, которая мужа против семьи настроила. Посмотрим, как ты тогда жить будешь. Вокруг тебя все будут пальцем показывать.
Люба замерла,не оборачиваясь. Эти слова ударили больнее, чем крик Максима. Они били по самому страшному — по социальному осуждению, по мнению «всех», которое в их маленьком мирке значило так много.
Но она не дрогнула.
—А мне уже все равно, что они решат, — тихо, но так, чтобы было слышно, сказала она. — Потому что «все они» не будут платить по вашим долгам. Платю я. И мой муж. Так что пусть показывают. Мне есть что терять, только не репутацию жадины, а деньги, которые я честно заработала.
Она открыла дверь и вышла на лестничную площадку.Дверь с силой захлопнулась у нее за спиной, но Люба уже не слышала этого. Она стояла, прислонившись к холодному бетону стены, и дрожала мелкой, неконтролируемой дрожью. Не от страха. От колоссального нервного напряжения, от выплеснутой наружу ярости, которую она с таким трудом сдерживала внутри.
Они объявили войну не только ей и Алексею. Они объявили войну здравому смыслу, прикрываясь рваным знаменем «родственной солидарности». И теперь Любе предстояло понять, как воевать не только с Ириной, но и со всем этим миром косых взглядов, перешептываний и «общественного мнения», которое уже, наверное, было настроено против них. Ее угрозы о суде и полиции были сильны. Но угроза тотального остракизма, которую бросила Ирина, была страшна по-своему. Это была грязная, партизанская война, где законы и документы значили меньше, чем шепоток в очереди или осуждающий пост в семейном чате.
Она спустилась к машине, завела мотор и долго сидела, глядя в пустоту, стараясь унять дрожь в руках. Первый бой был выигран — она не дала себя запугать и поставила условия. Но она прекрасно понимала: самое тяжелое было еще впереди. Потому что следующей атаки — тихой, ядовитой, со стороны «всей родни» — оставалось ждать совсем недолго.
Атака началась на следующий день. Не с криков и скандалов, а с тихого, настойчивого пиликанья телефона, которое не прекращалось с самого утра.
Первым позвонил двоюродный брат Алексея, Дима, с которым они в детстве ловили жуков в деревне. Голос его звучал неловко, но с непоколебимой уверенностью в своей правоте.
— Алёх, привет, это Дима. Слушай, тут тётя Ира звонила… Ну, она, конечно, вся в слезах. Говорит, Люба к ним ворвалась, скандалила, угрожала полицией и судами. Мужик, ну это же вообще за гранью! Человек в горе, а вы… Ну как так-то? Даже я, со стороны, аж обалдел. Надо же родню в такую минуту поддержать, а не долбить.
Алексей, стоя на кухне и глядя в окно, слушал, и внутри у него все медленно закипало. Он не стал оправдываться, не стал вдаваться в детали про сорок семь тысяч и схему с наследством. Он просто спросил глухим голосом:
— Дима, а ты готов подписать поручительство и платить по этому кредиту, раз родня такая святая? Сорок семь в месяц. Прямо сейчас могу дать номер менеджера в банке.
На другом конце воцарилась долгая, тягостная пауза. Потом Дима забормотал:
— Ну ты чего, при чем тут я… У меня своих долгов… Я просто говорю, что нехорошо получается в глазах людей…
— Вот и иди со своими глазами, — тихо сказал Алексей и положил трубку.
Но это был только цветочки. Главный удар пришелся на вечер, когда в самом большом семейном чате «Родня-ДушойБлизка» (в который Любу, конечно, не добавляли) всплыло голосовое сообщение от Ирины. Длиной в четыре минуты. Алексей узнал о нем, когда ему начали сыпаться личные сообщения от тетушек.
Голос Ирины в записи был дрожащим, надтреснутым, полным рыданий и пауз. Это был шедевр манипуляции.
«…Родненькие мои, я даже не знаю, с чего начать… После такого удара, как потеря Сереженьки, кажется, хуже уже быть не может. Ан нет… Оказывается, можно ударить лежачего, можно растоптать память о человеке… К нам сегодня приезжала Люба. Жена Алеши. И вы знаете, что она сказала? Она сказала, что мы — нахлебники. Что мы специально не платим по кредиту, чтобы разорить их. Она требовала, чтобы мы шли в суд, грозила полицией… Я просто в шоке. Максим мой, он в таком состоянии… Алеша, родной, я тебя не виню, я знаю, что ты под каблуком, что тебе не дают слова сказать… Но как же больно! Мы же одни крови! Сережа так тебя любил, так верил… А теперь твоя жена приезжает и требует с нас, с вдовы и сироты, деньги, которые нам и на жизнь-то негде взять… Я не знаю, что делать. Защитите нас, родные…»
Эффект был, как от разорвавшейся бомбы. Частные сообщения Алексею сменились откровенным хамством. Отправитель — какой-то давно забытый двоюродный дядя из Питера:
«Алексей, позор тебе и твоей жадной жене! Родную тетку после смерти мужа по судам таскать! Деньги дороже семьи? Ты больше не мой племянник».
А вот и тётя Галя, сестра покойного отца Алексея, женщина с мягким голосом и железной уверенностью в своем праве учить жизни. Её сообщение было длинным, полным цитат из Библии и упрёков:
«Алёшенька, сынок, это тётя Галя. Я прослушала голосовое от Ирочки. У меня сердце разрывается. Да как же так-то? Мы же всегда жили дружно, одной семьёй. Я понимаю, у Любы свой характер, она городская, ей многого не понять. Но войну в семье разводить — это грех. Войди в её положение, в положение Иры! У неё шок, она не в себе, ей нужна поддержка и тепло, а не угрозы! Ты же мужчина, глава семьи! Останови свою жену, пока не поздно. Прости им долг, если уж так вышло, и живите с миром. Деньги — прах, а семья — навеки. Подумай».
Алексей прочитал это, сидя на краю кровати в полутемной спальне. Телефон в его руке казался раскаленным. Каждое слово било по тому последнему оплоту, где он пытался укрыться — по вере в то, что где-то там есть справедливость и понимание. Но его родня, его кровь, выбрала сторону. И не сторону правды, а сторону более убедительной слезы. Им было проще поверить в злую невестку, чем услышать про юридические схемы и миллионные долги. Это была травля, прикрытая риторикой о семье и грехе.
Люба, стоявшая в дверях, всё видела. Она видела, как его плечи сгорбились под невидимой тяжестью, как он сжал телефон так, что костяшки пальцев побелели.
— Покажи, — тихо сказала она.
Он молча протянул ей телефон. Люба прочитала сообщение тёти Гали. Её лицо не дрогнуло. Она взяла его телефон, села рядом и начала печатать. Палец её был твёрдым и уверенным.
«Тётя Галя, это Люба. Пишу с телефона Алексея. Я всё прочитала. И ваш призыв к миру, и ваши цитаты. Вы предлагаете Алексею «простить долг». Давайте я внесу ясность. Это не долг «до зарплаты» в пять тысяч. Это полтора миллиона рублей. Платёж в месяц — сорок семь тысяч. Это больше половины нашей общей зарплаты. Это — наша ипотека, образование нашего сына, наша жизнь на ближайшие годы.
Вы говорите: «войти в положение Иры». Я вхожу. Её положение таково: она и её сын сознательно не оформляют наследство, чтобы банк не мог списать долг за счёт их имущества (ветхой дачи). Они перекладывают всю ответственность на Алексея, пользуясь его добротой. Это не горе. Это расчёт.
Вы пишете: «останови свою жену». Я не начинала эту войну. Я защищаю свою семью от финансового краха. И если защита семьи в ваших глазах — «грех», то мне нечего добавить.
И да, раз уж речь зашла о семье и деньгах. Тётя Галя, а вы готовы оформить поручительство за Ирину и платить эти сорок семь тысяч ежемесячно? Если семья и вправду дороже денег, то это будет лучшей помощью. Я могу прямо сейчас сбросить вам контакты кредитного менеджера. Если нет — тогда давайте не будем рассуждать о том, чего стоит наш «мир», оплаченный нашим разорением.
Мы ждём вашего решения о поручительстве».
Она отправила сообщение и положила телефон обратно на одеяло. В доме стояла гробовая тишина. Алексей смотрел на неё широко раскрытыми глазами. В них читался не ужас, а нечто новое — ошеломление, смешанное с горьким восхищением. Она не оправдывалась. Она пошла в контратаку, вывернув их же оружие — разговоры о «семейной помощи» — против них самих.
Прошло пять минут. Десять. Ответа от тёти Гали не последовало. Вообще. Ни слова. Молчание было красноречивее любой отповеди. Оно говорило: «Мои проповеди — для вас. Мой кошелёк — для меня».
Но общая травля не прекратилась. В чате начали появляться новые сообщения, уже от других. Кто-то возмущался «нахальством Любки», кто-то советовал Алексею «взять вожжи в руки». Создавалось ощущение, что на них со всех сторон несётся лавина глухого, тупого осуждения.
Алексей вдруг встал. Он был бледен, но уже не сломлен. Эта атака, эта всеобщая трусость, прикрытая громкими словами, добила в нём последние иллюзии. Он взял свой телефон, открыл тот самый семейный чат, куда его когда-то с такой гордостью добавили, и написал одно-единственное сообщение. Короткое, как удар ножом.
«Всем добрый вечер. Я, Алексей, официально заявляю: все переговоры по вопросу кредита моего покойного дяди Сергея теперь веду только я и моя жена Люба. Вся остальная «родня», которая лезет не в своё дело с советами и осуждением, может идти лесом. Вы не готовы помочь деньгами — не помогайте и словами. С этого момента все, кто продолжает писать нам гадости или слать голосовые слёзы, будут немедленно заблокированы. Нас не интересует ваше мнение. Вопрос закрыт».
Он не стал ждать ответов. Он вышел из чата. Потом, методично, один за другим, начал блокировать номера тех, кто особенно усердствовал в травле. Его движения были резкими, но точными. Это была не истерика, а хирургическая операция по удалению раковой опухоли под названием «токсичная родня».
Когда он закончил, в квартире снова воцарилась тишина. Но теперь это была другая тишина. Не гнетущая, а очищающая. Он подошёл к Любе, которая всё ещё сидела на кровати.
— Всё, — хрипло сказал он. — Больше никаких разговоров. Только закон. Делай, что считаешь нужным. Подавай в суд, звони в полицию, пиши куда угодно. Они сами это выбрали.
В его глазах не было сомнений. Была усталая, выжженная решимость человека, до которого наконец-то дошло, что иногда, чтобы спасти свою семью, другую семью — ту, что по крови — нужно отрезать, как гнилой палец. И это больно, унизительно и стыдно, но иного выхода нет.
Люба кивнула. Телефон в её руне завибрировал. Это было уведомление от почты. Артем Сергеевич прислал черновик досудебной претензии в банк и проект заявления в суд. Война по всем правилам начиналась. И теперь у них не было тыла в лице «родни». Зато не было и необходимости оглядываться на него. Они остались вдвоём против всех. И в этой жестокой ясности была своя, горькая сила.
Дни после «чистки» контактов тянулись в гнетущей, звенящей тишине. Бытовые звуки — скрип двери, шум воды из крана, мерный стук клавиатуры Артема Сергеевича, с которым они теперь регулярно созванивались, — казалось, лишь подчеркивали эту тишину извне. Осада молчанием была, пожалуй, страшнее открытой ругани. Она давила, заставляя сомневаться: а может, они и вправду перегнули палку? Может, стоило стерпеть, проглотить обиду и платить?
Именно в этом состоянии внутренней неуверенности их и настиг новый удар. Из банка пришло официальное уведомление. Не просто требование, а «Предупреждение о намерении обратиться в суд с исковым заявлением о взыскании задолженности с поручителя». Сухим канцелярским языком излагались суммы: основной долг, проценты, штрафы за просрочку. Итоговая цифра, уже выросшая, смотрела на них с бумаги слепым, бездушным глазом. Срок для «добровольного погашения» — десять дней. После — суд, арест счетов, возможно, и единственной их машины.
Алексей принес конверт, бросил его на стол и без слов ушел в ванную. Люба услышала, как включилась вода — он, видимо, просто стоял под душем, пытаясь смыть с себя это липкое, всепоглощающее чувство беспомощности. Она же осталась сидеть на кухне, перед этим листком. Страх, холодный и тошнотворный, сковал ее внутренности. Юрист, суды — это была теория. А это — практика. Практика их разорения.
Она взяла телефон, чтобы написать Артему Сергеевичу, но рука не поднималась. Что он скажет? «Ждем, готовим встречный иск»? А что они будут есть, пока ждут? Чем платить за садик? Ее взгляд упал на экран, на иконку социальной сети. Там, в виртуальном мире, у нее было несколько сотен «друзей» — коллеги, знакомые по университету, мамочки с детской площадки, далекие родственники с другого конца страны. Люди, которые видели ее жизнь в картинках: счастливые моменты, отпуск, улыбающийся сын. Никто из них не знал, что эта картинка трещит по швам, а из трещин сочится черная, вонючая жижа долгов и предательства.
И тут ее осенило. Она не могла ждать. Не могла молча сидеть в этой тихой квартире, ожидая, пока система перемолет их в жерновах судебных приставов. Если «родня» ударила по ним в своем закрытом чате, значит, нужно было бить в ответ, но на открытом пространстве. Не для мести. Для выживания. Чтобы прорвать блокаду молчания и получить хоть какую-то поддержку, пусть виртуальную. Чтобы Ирина и Максим, так любящие прятаться за ширмой «скорбящих сирот», почувствовали на себе свет прожекторов.
Она открыла ноутбук. Палец завис над клавиатурой. Стоило ли? Это был риск. Она выставляла на всеобщее обозрение свой позор, свою семейную трагедию. Ее могли не понять, осудить, назвать сплетницей. Но альтернатива — финансовая пропасть — была страшнее.
Люба начала писать. Медленно, тщательно подбирая слова. Без имен, но с чёткими деталями. Она выкинула из текста все эмоции, оставив только факты, изложенные сухим, почти протокольным языком. Она описала, как родственник взял крупный кредит, будучи тяжело болен. Как муж из лучших побуждений, движимый семейным долгом, стал поручителем. Как через месяц этот родственник умер. Как наследники — вдова и взрослый сын — отказались вступать в наследство, чтобы не отвечать по долгам, и переложили всю финансовую ответственность на поручителя. Как на них обрушились требования банка о сотнях тысяч рублей, которых нет. Как попытка договориться обернулась обвинениями в жадности и травлей со стороны остальной родни.
Она привела суммы. Она объяснила, пусть простыми словами, юридическую схему: «Они могут не платить, потому что формально они — не наследники. А мы — поручители — должны». Она не просила денег. Она не призывала к осуждению. В конце она написала: «Иногда кажется, что родственные узы — это канат, который держит тебя над пропастью. А иногда оказывается, что это петля, которую тебе накинули на шею, а другой конец держат те, кому ты доверял. Мы боремся. Мы идём в суд. Но тяжело осознавать, что война идёт не с абстрактным банком, а с теми, кого ты считал своей семьёй».
Она перечитала текст три раза. Проверила, не прокралось ли туда случайное имя, убрала пару слишком язвительных фраз. Потом нажала «опубликовать». Сердце колотилось так, будто она только что прыгнула с обрыва в тёмную воду.
Первые полчаса — тишина. Потом появился один лайк от коллеги по работе. Потом ещё один. Потом первый комментарий: «Какая же мерзость… Держитесь, Люба!». И понеслось.
Комментарии посыпались как из рога изобилия. Люди писали о похожих ситуациях, возмущались, поддерживали. Кто-то, как и она когда-то, не понимал разницы между поручителем и наследником, и в комментариях развернулось бурное обсуждение, где более грамотные объясняли тонкости. Кто-то советовал хороших юристов. Кто-то просто писал: «Какие же сволочи!». Её пост начали расшаривать. Он превратился в маленькую сенсацию в её локальной социальной сети.
А потом пришло сообщение. От старой однокурсницы, которая работала в местной газете: «Люб, это же просто история! Можно ли использовать (без фамилий, конечно) как пример для статьи о финансовой грамотности и семейных долгах?»
Люба, с замиранием сердца наблюдающая за этим вихрем, на секунду задумалась, а потом ответила: «Можно. Только факты. И скажите вашему юристу, чтобы проверил всё на соответствие».
Но самым главным, самым сладким моментом стало то, что случилось через два часа. Её телефон взорвался от звонка. Ирина. Люба, с странным спокойствием, взяла трубку.
Вместо притворных рыданий или ледяного тона, в трубке бушевала настоящая, неподдельная истерика. Ирина не кричала, она почти визжала, задыхаясь.
—Ты! Ты сумасшедшая! Что ты наделала?! Ты что, всем рассказала?! Мне уже звонят, спрашивают! Максу друзья пишут! Ты опозорила нас на весь город! Ты врешь! Врешь всё!
—Я не назвала ни одного имени, Ирина, — спокойно ответила Люба. — Я описала ситуацию. Если люди узнали вас — значит, они и сами всё понимают о вашем поведении.
—Удали! Немедленно удали этот пасквиль! Иначе… иначе мы тебя засудим за клевету!
—Не за что, — ещё спокойнее сказала Люба. — Всё, что я написала — правда, подтверждённая документами. Банковскими уведомлениями, справкой от нотариуса. Вы можете попробовать. Будет ещё один суд. Очень показательный.
—Ты… ты гадина! — в голосе Ирины послышались настоящие слёзы, но теперь это были слёзы злобы и паники. Её игра была раскрыта перед всем её кругом общения. Теперь она не «бедная вдова», а «та самая, которая подставила родственников». — Из-за тебя нам жить негде будет! Нас осудят!
—Вам и не надо было строить свою жизнь на нашем разорении, — тихо произнесла Люба. — Срок, который я вам дала, ещё в силе. Четыре дня до конца недели. Или наследство и ответственность, или отказ и потеря квартиры. Выбор за вами. А пост я удалю, когда вопрос с банком будет решён. Не раньше.
Она положила трубку, не дожидаясь ответа. Её руки тряслись, но на душе было странно легко. Она не радовалась, нет. Это была горечь, смешанная с облегчением. Она нанесла удар, грязный, публичный, но вынужденный. И он сработал. Стена молчания была разрушена. Они были больше не одни в своей беде. Вокруг них, в виртуальном пространстве, образовалось нечто вроде поддержки. Это не решало финансовых проблем, но возвращало ощущение, что они не сходят с ума, что их борьба — праведна.
Алексей вышел из ванной, мокрый, с покрасневшими глазами.
—Кто звонил?
—Ирина. У неё истерика. Мой пост работает.
Она показала ему экран ноутбука— ленту с десятками комментариев поддержки, советов, возмущённых смайликов. Алексей медленно прочитал несколько из них. На его лице появилось сложное выражение — стыд, что их грязное бельё вынесли на публику, и в то же время горькая благодарность за эти слова незнакомцев.
—Теперь они знают, какие они, — хрипло сказал он.
—Теперь знают все, — поправила его Люба. — И это, кажется, единственное, чего они по-настоящему боялись. Не суда, а света.
Последствия публикации поста оказались глубже и многограннее, чем Люба могла предположить. Волна поддержки в комментариях была одним делом. Но оказалось, что в этой волне плыли не только слова сочувствия.
На следующий день, в разгар рабочего утра, в личные сообщения Любе пришло письмо. Отправитель был незнаком, но подпись гласила: «Евгений Коробов, адвокат, специализация — споры с банками, защита должников». Текст был кратким и деловым:
«Люба, добрый день. Прочитал вашу историю. Вы описываете классический случай злоупотребления правом со стороны наследников. Ваш нынешний путь — претензия банку и последующий иск — верный, но долгий и энергозатратный. Есть более прямая и эффективная тактика, которая может заставить банк пересмотреть свое давление именно на вас и перенаправить его на реальных выгодоприобретателей — наследников. Если интересно, готов обсудить в zoom сегодня после 18:00. Консультация бесплатна. Просто посмотрю документы».
Люба перечитала сообщение несколько раз. Внутри всё сжалось от недоверия. Ещё один юрист? Зачем? У них уже был Артем Сергеевич, который вёл дело размеренно и основательно. Но что-то в тоне этого сообщения привлекло её внимание. Артем Сергеевич говорил о защите, о выстраивании обороны. Этот человек, судя по формулировкам, предлагал атаку. Более прямую и агрессивную. После звонка Ирины, после её истерики, мысль о более жёстком ответе казалась привлекательной.
Она обсудила это с Алексеем вечером. Он сидел, обхватив голову руками.
—Ещё один? А чем этот лучше? Может, это просто какой-то аферист, который хочет на чужой беде заработать?
—Артем Сергеевич работает на опережение, но медленно, — возразила Люба. — Банк уже грозит судом через десять дней. У нас нет времени на долгую осаду. Этот… он предлагает какую-то «прямую тактику». Давала хотя бы послушаем. Бесплатно же.
Алексей, в конце концов, махнул рукой — делай, что хочешь. Он был слишком измотан, чтобы сопротивляться.
Ровно в шестнадцать ноль-ноль на экране ноутбука появилось лицо Евгения Коробова. Мужчина лет сорока, с короткой стрижкой, в тёмной рубашке. Никаких улыбок, только короткое кивок.
—Здравствуйте. Я вижу, вы не одна. Это хорошо. Для начала — мои регалии, чтобы не было сомнений. — Он кратко, без пафоса, перечислил свой опыт, специализацию и несколько громких, по его словам, выигранных дел против крупных банков. — Теперь о вашей ситуации. Я изучил то, что вы выложили. Упустили главное.
Люба насторожилась.
—Что именно?
—Вы с вашим юристом идёте от защиты. От того, чтобы объяснить суду, почему с вас несправедливо взыскивать. Это пассивная позиция. Нужно идти от нападения. Атаковать слабое звено в этой цепи.
—Слабое звено — это Ирина с Максимом, — сказал Алексей угрюмо. — Но они прячутся.
—Именно. И вы позволяете им прятаться. Вы пытаетесь доказать банку, что они — наследники. А нужно доказать это суду и заставить банк эту позицию принять. И есть рычаг.
Он сделал паузу, давая им вникнуть.
—Наследственное право, — продолжил он, — строится не только на бумажках у нотариуса. Есть понятие «фактическое принятие наследства». Ваши родственники живут в квартире наследодателя? Пользуются его вещами? Платили, возможно, хоть раз за коммуналку или поддерживали порядок на даче после его смерти?
—Конечно, живут, — ответила Люба. — Дача… не знаю. Но квартира — их единственное жилье.
—Прекрасно. Это уже основание. Мы подаём иск не к ним, а к банку. Но в исковом заявлении мы требуем признать, что Ирина Иванова и Максим Иванов фактически приняли наследство, и обязать банк обратить взыскание по кредиту в первую очередь на это наследственное имущество. Мы сразу, в одном иске, просим суд установить юридически значимый факт и применить последствия этого факта.
Люба и Алексей переглянулись. Мысль была проста и гениальна. Они не ждали, пока Ирина сама пойдёт к нотариусу. Они через суд заявляли: она уже наследница. Де-факто.
—Но… банк-то хочет денег с нас, с поручителей. Быстро и гарантированно, — осторожно сказала Люба.
—Банк хочет денег. Ему всё равно, с кого. Суд, если мы грамотно обоснуем, может обязать банк исчерпать возможность взыскания с наследственного имущества прежде, чем лезть к поручителю. Это не освободит вас полностью, но это кардинально поменяет расклад. Во-первых, это заморозит исполнительное производство против вас на время суда. Во-вторых, это мощнейший сигнал банку: эти люди не просто платить не хотят, они готовы судиться, и суд может встать на их сторону, усмотрев недобросовестность наследников. Банки не любят неопределённости и лишней судебной волокиты. Им проще надавить на тех, кто пассивен — на вашу Ирину. А мы сделаем так, что они станут активной стороной процесса.
Алексей медленно выдохнул. В его глазах, впервые за много дней, вспыхнул огонёк не надежды, а азарта. Это была игра, и им наконец-то объяснили правила, по которым можно было выиграть.
—А что с полицией? С заявлением о мошенничестве? — спросила Люба, вспомнив свою собственную, выдуманную угрозу.
Евгений Коробов впервые за весь разговор усмехнулся.Усмешка была холодной, профессиональной.
—Это козырь, который нужно придерживать до конца. Пока мы не подаём заявление. Но мы упоминаем о наличии у нас оснований полагать, что имеет место состав преступления, в ходатайстве о привлечении наследников в качестве соответчиков. Для суда это будет ещё одним аргументом в пользу необходимости их присутствия. А когда их привлекут, и они начнут вилять, мы можем этим козырем размахивать уже открыто. Главное — не блефовать. Основания у вас серьёзные: взятие кредита заведомо необеспеченным лицом с последующим переложением ответственности на поручителя. Это пахнет статьёй 159 УК РФ — «Мошенничество».
Он говорил чётко, без лишних эмоций, раскладывая их беду по полочкам, как сложный, но решаемый пазл. И в этом была какая-то гипнотическая сила.
—Что вам нужно от нас? — спросила Люба, уже мысленно соглашаясь.
—Всё, что есть. Копию договора поручительства, свидетельство о смерти дяди, вашу переписку с Ириной, где она отказывается платить, скриншоты из семейного чата с травлей, ваш публичный пост и реакцию на него — как доказательство публичной огласки конфликта. И, конечно, официальный ответ от нотариуса об отсутствии открытого наследственного дела. Я подготовлю пакет документов: исковое заявление в суд и досудебную претензию в банк с совершенно новой аргументацией. Мы требуем не отсрочки. Мы требуем, чтобы банк пересмотрел предмет взыскания. Банк проигнорирует претензию — что скорее всего. Тогда мы сразу в суд. Банк начнёт шевелиться — возможно, удастся решить вопрос миром, обязав их переговорить с наследниками под угрозой суда.
Он посмотрел на них обоих, оценивая их решимость.
—Это жёстко. Это окончательно сожжёт все мосты с вашей роднёй. После этого идти назад будет некуда.
—Мосты уже сгорели, — глухо сказал Алексей. — Они сами их подожгли. Мы просто не дадим огню перекинуться на наш дом.
Люба кивнула.В её голове уже складывалась новая картина. Не бегство, а контрнаступление.
—Мы согласны, — сказала она твёрдо. — Что делаем в первую очередь?
—Присылайте все документы в отсканированном виде сегодня же. Завтра утром я вышлю вам на согласование проекты. Как только подпишете — отправляем претензию в банк заказным письмом с уведомлением. Параллельно готовим иск. День «Х» — после истечения срока ответа на претензию, то есть через десять дней после её отправки. Работаем?
— Работаем, — ответила Люба за них обоих.
Когда связь прервалась, в комнате повисла новая, непривычная тишина. Она была густой, насыщенной не страхом, а сосредоточенностью. Как перед важным экзаменом, к которому наконец-то выучил все билеты.
—Он… он знает, что делает, — негромко произнёс Алексей.
—Да. Он играет в их же игру. Только у него карты сильнее. Юридические термины, процессуальные ходы… Это их поле. Они думали, что мы на нём никогда не окажемся. А мы оказались. С адвокатом.
Она встала и начала собирать папку с документами: тот самый роковой договор поручительства, свидетельство о смерти, распечатки из банка. Каждый листок теперь был не напоминанием о поражении, а кирпичиком в стене их обороны. Нет, не обороны. Контратаки.
Алексей смотрел, как она работает, и в его глазах таяла последняя льдинка беспомощности. Он подошёл, взял часть бумаг и начал аккуратно сканировать их на принтере. Без слов. Они были одной командой снова. Не жертвой и защитницей, а соратниками.
Отправив последний файл на электронную почту Евгению Коробову, Люба закрыла ноутбук. За окном была уже ночь. Но эта ночь не казалась такой тёмной, как все предыдущие. Где-то там, в цифровом пространстве, их беду уже разбирал по косточкам человек, который видел в ней не трагедию, а рабочий случай. И это было самым большим облегчением за все эти недели. Их история переставала быть семейной драмой. Она становилась делом. А дела, как их ни крути, имеют свойство заканчиваться.
Иск, составленный Евгением Коробовым, был произведением юридического искусства. Он был жёстким, безэмоциональным и точечно бил по всем слабы местам. Его вручили Ирине и Максиму как надлежащим образом извещённым третьим лицам, привлечённым к делу по требованию истцов — Алексея и Любы. Это был не звонок, не сообщение в чате, а официальная бумага с гербовой печатью суда, доставленная курьером. Игнорировать её было уже нельзя.
Через три дня после этого Любе позвонил адвокат банка. Молодая женщина, голос которой пытался казаться дружелюбным, но сквозь него пробивалась профессиональная усталость.
—Людмила Сергеевна? Меня зовут Анна, я представляю интересы банка. Мы получили ваш иск и материалы. Мы бы хотели обсудить возможность мирового соглашения. Без суда.
Сердце Любы ёкнуло. Это был первый признак того, что их контратака работает. Банк, этот бездушный колосс, дрогнул.
—Обсуждать можно, — осторожно ответила Люба. — Но на каких условиях?
—Мы готовы рассмотреть возможность приостановки исполнительных действий в отношении вас как поручителей на время, пока вопрос с наследниками не будет решён. И оказать содействие в признании их фактически принявшими наследство через суд.
—Содействие? — переспросила Люба. — Вы можете оказать давление. У вас есть рычаги. Вы можете начать процедуру взыскания долга с них, как только суд установит этот факт.
—Это… возможно, — после паузы признала адвокат банка. — Но нам нужны гарантии с вашей стороны. Что вы не откажетесь от обязательств полностью, если с наследников взыскать будет нечего.
—Мои обязательства как поручителя остаются. Но в пределах, установленных законом. Если наследственное имущество будет оценено и продано, а выручки не хватит, мы готовы обсуждать реструктуризацию оставшейся суммы на человеческих условиях. Никаких драконовских процентов.
Переговоры длились неделю. Евгений Коробов вёл их жёстко, как шахматную партию. Он знал, что банк хочет избежать длительного суда с неочевидным исходом, который мог создать прецедент. Игра шла на тонкой грани. Нужно было заставить банк переключиться на Ирину, но не дать им ощущения, что они, Алексей и Люба, совсем уходят из-под удара.
Тем временем на Ирину и Максима обрушилось то самое «содействие» банка. Им позвонили. Не менеджер по взысканию, а начальник юридического отдела. И объяснили суть: если они не оформят наследство добровольно в ближайшее время, банк поддержит иск Алексея и Любы в части признания их фактическими наследниками. А затем немедленно подаст на них отдельный иск о взыскании всей суммы долга. И так как они будут признаны наследниками, отвечать им придётся в рамках всего наследственного имущества — и дачи, и квартиры. Продадут с молотка всё.
У Ирины, как позже рассказывали общие знакомые, случилась настоящая истерика. Но это была уже не театральная игра на публику, а паника загнанного в угол зверька. Её стратегия «отсидеться» рухнула. Теперь ей пришлось выбирать из двух зол. Сохранить квартиру, вступив в наследство и отдав банку жалкую дачу? Или рискнуть всем, проиграть суд и потерять и дачу, и крышу над головой?
Она выбрала первое.
Через день их общий адвокат, Евгений Коробов, получил звонок от её нового представителя — нанятого на скорую руку юриста, который говорил сбивчиво и пытался выторговать хоть какие-то условия.
— Мои клиенты готовы вступить в наследство. Они просят… они просят не доводить дело до суда. Они согласны на продажу дачи в счёт долга. Но квартиру… они умоляют оставить им квартиру. Они готовы… они готовы подписать любые бумаги.
Евгений перезвонил Любе и Алексею.
—Они капитулировали. Полностью. Готовы на ваших условиях. Вступают в наследство, не препятствуют оценке и продаже дачи. Банк, со своей стороны, согласен приостановить давление на вас и ждать результатов продажи наследственного имущества. Вам нужно принять решение: соглашаться на мировую или идти в суд до конца, чтобы закрепить это решение судебным приказом. Суд даст больше гарантий, но затянет процесс. Мирное соглашение — быстрее, но требует взаимных уступок.
Люба и Алексей смотрели друг на друга. Они сидели за кухонным столом, тем же самым, где всё и началось с того рокового разговора.
—Какие уступки? — спросил Алексей.
—Вы отзываете иск к банку. Банк, в свою очередь, официально обращается к Ирине и Максиму как к наследникам с требованием погасить долг в пределах стоимости наследства. Вы подписывайте с банком соглашение о реструктуризации оставшегося после продажи дачи долга на длительный срок с минимальным платежом. По сути, вы платите только то, что не покроет дача. Это будет символическая сумма по сравнению с первоначальной.
Алексей закрыл глаза. Всё внутри него кричало: «Добить их! Пусть суд вынесет публичное решение, пусть все увидят, кто они!». Но здравый смысл, выстраданный за эти месяцы, шептал другое. Суд — это время, нервы, деньги на адвоката. И нет гарантии, что судья не увидит в их истории просто семейную склоку. Мировое соглашение закрывало вопрос здесь и сейчас. Оно оставляло им крохи справедливости, но возвращало хоть какую-то стабильность.
—Соглашаться, — тихо, но чётко сказала Люба. Она смотрела на Алексея, и в её взгляде он прочитал ту же усталую мудрость. — Мы не хотим мести. Мы хотим покоя. Пусть всё заканчивается.
Финальная встреча для подписания документов состоялась в офисе Евгения Коробова. Ирина пришла с Максимом. Она выглядела постаревшей на десять лет, без единой слезинки, с поджатыми, бескровными губами. Максим, мрачный, смотрел в пол. Они не поздоровались. Они молча сели напротив.
Процедура заняла полчаса. Подписи, печати, беглое объяснение сути каждого документа. Ирина подписывала заявление о вступлении в наследство и согласие на оценку и продажу дачи с торгов. Алексей и Люба подписывали отзыв иска и соглашение с банком о реструктуризации долга.
Когда последняя бумага была подписана, Ирина подняла голову. Она посмотрела не на Алексея, а на Любу. В её глазах не было ни ненависти, ни сожаления. Была пустота.
—Довольны? — сипло спросила она.
—Нет, — честно ответила Люба. — Никто здесь не выиграл. Мы все проиграли. Просто вы проиграли больше.
Ирина фыркнула,встала и, не глядя на сына, вышла из кабинета. Максим потоптался на месте, бросил на Алексея быстрый, полный немого укора взгляд и последовал за матерью.
Евгений Коробов разложил руки.
—Всё. Юридически война окончена. Банк займётся дачей. Ваш ежемесячный платёж, согласно соглашению, будет… около пяти тысяч рублей. На пять лет.
Пять тысяч вместо сорока семи. Пять лет долга вместо неопределённой финансовой кабалы. Это была победа. Но на вкус она была как пепел.
Они ехали домой в полной тишине. Дождь, начавшийся ещё утром, теперь струился по стеклам, превращая город в размытое акварельное пятно. Алексей вёл машину, глядя прямо перед собой. Люба смотрела в боковое окно.
Они поднялись в квартиру. Тишина здесь была особенной — густой, тяжёлой, но своей. Они скинули верхнюю одежду, прошли на кухню. Алексей поставил чайник. Старый, потрёпанный чайник, который кипел ещё во время их первых ссор и первых примирений.
Он сел на свой стул, обхватил голову руками и просидел так, пока чайник не выключился со щелчком. Потом поднял на Любу глаза. В них стояли слёзы, которые так и не пролились.
—Прости меня, — прошептал он. Голос его был хриплым от непролитых слёз. — За всё. За тупость. За то, что втянул нас в это. За то, что не услышал тебя тогда.
Люба посмотрела на него.На этого мужчину, сломленного и вновь поднявшегося, наивного и ставшего жёстким. Её сердце сжалось не от жалости, а от странной, усталой нежности.
—Не за что, — тихо ответила она. — Не за что прощать. Ты хотел сделать как лучше. Просто… иногда «лучшее» оказывается врагом всего, что у нас есть.
—Я всё разрушил. Семью… Родню…
—Ты не разрушал. Они разрушили. Они выбрали быть паразитами, а не семьёй. Мы просто отцепили их от себя. Ценой огромной боли. Но отцепили.
Она встала, налила два стакана чая, поставила один перед ним. Села напротив.
—Теперь мы знаем, чего стоит наша доброта. И чего стоит их родство. Всё по счёту, Алексей. Каждая копейка, каждое предательство, каждое выстраданное право сказать «нет». Теперь у нас есть этот счёт. И мы его оплатили. Дорого. Но оплатили.
Он взял стакан, обжёг пальцы, но не отодвинул. Смотрел на тёмную поверхность чая, как будто в ней можно было разглядеть ответы на все вопросы.
—И как теперь жить?
—Как и жили. Только осторожнее. И только друг на друга смотря. Больше ни на кого.
Они допили чай в тишине. За окном темнело. Где-то там, в другой квартире, Ирина и Максим, наверное, тоже сидели в тишине, слушая, как тикают часы их новой, более бедной и горькой жизни. А где-то в банке юрист Анна уже ставила галочку в графе «Дело урегулировано».
Никто не выиграл. Просто одни потеряли больше, а другие — меньше. Просто одни остались наедине со своей жадностью, а другие — наедине со своей усталостью и шрамом на доверии.
Люба убрала со стола. Алексей продолжал сидеть, глядя в окно на огни города. Война кончилась. Наступил мир. Тяжёлый, купленный дорогой ценой, нерадостный. Но это был их мир. И они должны были теперь научиться в нём жить заново. Не оглядываясь на тех, кто остался по ту сторону разорванных когда-то родственных уз.