Племянник сдал учительницу в барак ради квартиры. Он не знал, что её ученик уже едет разбираться Когда Ваську Рогова выносили из роддома, акушерка сказала матери: «Крупный какой. Богатырь будет». Мать ничего не ответила. Она уже тогда смотрела на свёрток так, будто это был не её ребёнок. Васька не стал богатырём. Он стал лишним. Таким, знаете, которого вроде и родили, а куда деть — не придумали. — Опять твой странный ребёнок в песочнице сидит, всех детей распугал! — кричала с балкона второго этажа тётка Люба, местная активистка и главный рупор дворовой справедливости. Мать Васьки, усталая женщина с потухшим взглядом, только огрызалась: — Не нравится — не смотрите. Он никого не трогает. Васька и правда никого не трогал. Он был большим, нескладным, с вечно опущенной головой и длинными руками, которые свисали вдоль тела. В пять лет он молчал. В семь — мычал. В десять заговорил, но так, что лучше бы молчал: голос был скрипучий, надтреснутый. В школе его посадили на последнюю парту. Учителя вздыхали, глядя на его пустой взгляд. — Рогов, ты хоть слышишь меня? — спрашивала математичка, стуча мелом по доске. Васька кивал. Он слышал. Просто не видел смысла отвечать. Зачем? Всё равно поставят тройку, чтобы статистику не портить, и отпустят с миром. Одноклассники его не били — боялись. Васька был здоровый, как молодой бычок. Но и не дружили. Обходили стороной, как обходят глубокую лужу. Брезгливо так, по дуге. Дома было не лучше. Отчим, появившийся, когда Ваське стукнуло двенадцать, сразу обозначил позицию: — Чтоб духу его не было, когда я с работы прихожу. Ест много, толку мало. И Васька исчезал. Бродил по стройкам, сидел в подвалах. Он научился быть невидимкой. Это было его единственное умение — сливаться со стенами, с серым бетоном, с грязью под ногами. В тот вечер, когда его жизнь переломилась, шёл противный мелкий дождь. Васька, уже пятнадцатилетний, сидел на лестнице в подъезде, между пятым и шестым этажом. Домой идти нельзя — там у отчима гости, а значит, будет шум, дым и, возможно, прилетит тяжёлой рукой. Дверь квартиры напротив скрипнула. Васька вжался в угол, стараясь стать меньше. Вышла Тамара Ильинична. Одинокая женщина, которой на вид было хорошо за шестьдесят, хотя держалась она так, словно ей и сорока нет. Весь двор считал её странной. Она не сидела на лавочке, не обсуждала цены на гречку и ходила всегда с прямой спиной. Она посмотрела на Ваську. Не с жалостью, не с брезгливостью. А как-то... изучающе. Как смотрят на сломанный механизм, прикидывая, можно ли починить. — Чего сидишь? — спросила она. Голос у неё был низкий, командный. Васька шмыгнул носом. — Просто. — Просто кошки родятся, — отрезала она. — Есть хочешь? Васька хотел. Он всегда хотел есть. Растущий организм требовал топлива, а дома в холодильнике хоть мышей разводи — пусто. — Ну? Я два раза не предлагаю. Он встал, неловко распрямляясь во весь свой рост, и пошёл за ней… Он вошёл следом, задев плечом косяк. На кухне горел один светильник, желтый, как в классе. Тамара Ильинична поставила перед ним тарелку супа, налила чай. — Ешь. Потом поговорим. Он ел быстро. Она не делала замечаний. Только в конце сказала: — Не торопись. Ты не глупый. Тебя просто не учили. Не любили. С этого вечера Васька стал приходить регулярно. Иногда поздно. Иногда молча сидел, пока она читала. Потом они говорили, иногда всю ночь. Затем она начала давать ему задания. Читать вслух. Написать. Если ленился — отбирала тетрадь. — Жалеть не буду. Привыкай. Он привык. Через год его перестали вызывать к директору. Через два — он сдал экзамены на «хорошо». Это было впервые, когда его похвалили не за рост и силу. Племянник появился, когда Тамара Ильинична попала в больницу. Быстро. С бумагами. — Я единственный родственник. Не приходи сюда больше. Теперь я отвечаю за Тамару Ильиничну. Я выставил на продажу её квартиру. Ваську не пустили в палату. Сказали — не родня. Через неделю квартиру опечатали. Её увезли в «временное жильё» — старый барак за трассой. Он нашёл её там. Она сидела в холодной комнате, на кровати, в куртке. — Не лезь, — сказала. — Он всё оформил, ничего у тебя не получится. Васька поехал к её бывшим ученикам. Нашёл троих. Один работал в администрации. Другой — в БТИ. Бумаги оказались липовыми. Подписи — не её. Когда племяннику вручили повестку, он сначала смеялся. Потом перестал. Суд длился недолго. Квартиру вернули. Племянник исчез. Тамара Ильинична вернулась домой. Поставила чайник. Улыбнулась. Посмотрела на Ваську. — Останешься? Он кивнул. Через несколько лет он окончил вечернее. Устроился работать. Она болела всё чаще. Перед смертью протянула конверт. — Прочитай потом. В конверте было завещание. На квартиру. Когда соседка тётка Люба сказала: «Надо же, как тебе повезло», Васька впервые поднял глаза. — Это не везение, — сказал он. — Это любовь.