Я всегда считал себя человеком приземленным, в мистику не верил, церковь не посещал. Но одна история заставила меня пересмотреть свои взгляды, переобуться в воздухе, как это актуально сейчас говорить. И признать, что в нашем мире есть вещи, с которыми лучше никогда не сталкиваться.
Это было зимой, мороз за минус двадцать пять. Окна моей съемной квартиры — в старом двухэтажном бараке, который строили пленные немцы, — изнутри покрывались толстой коркой льда. Я ходил по дому в двух свитерах, грелся чаем. В углу стоял масляный обогреватель, которого едва хватало на одну маленькую комнатушку. Моей девушке приходилось каждое утро пробираться к остановке через сугробы, а я работал из дома в небольшой компании штатным программистом. Переехать мы не могли: я только устроился на работу и платил за заочное обучение, поэтому эта дыра была нашим единственным вариантом.
В ту ночь я засиделся за работой и пошел на кухню сделать кофе. Погода за окном совсем разбушевалсь: было слышно, как воет ветер в вентиляции, снег с силой хлестал по стеклу окна. Уличные фонари снова не горели, лишь одинокий плафон, прямо у моего подъезда, был единственным островком света.
В его грязном желтом свете я заметил маленькую тощую фигуру. Рассмотреть ее детально не удалось, но в голове мелькнула дикая мысль: неужели кто-то выгнал ребенка на улицу в такую погоду?
Фигура юркнула в черноту подъезда. Дверь внизу не запиралась — магнитный замок с мясом вырвали какие-то алкаши еще год назад, заходи кто хочешь. Снизу донеслись быстрые шлепающие звуки: будто босой бежит по ледяному бетону.
Босиком, зимой, в неотапливаемом подъезде.
Внутри проснулось и медленно разрасталось дурное предчувствие. Не выпуская горячую кружку, я подошел к входной двери. Не успел я прильнуть к глазку, как раздался стук.
Стучали негромко. Если бы я сейчас не стоял вплотную к двери, вряд ли бы его услышал.
— Кто там?
— Дяденька, пустите, мне холодно, — раздался из коридора жалобный детский голос. — Пустите, дяденька.
— А что ты делаешь тут в такое время? — спросил я.
Где-то внутри меня проснулся родительский инстинкт, который робко требовал открыть замок, но шестное чувство остановило руку на полпути.
— Дяденька, пустите, мне холодно, — повторил голос ту же фразу.
— А родители твои где? — я положил ладонь на задвижку, сжимая ключи в другой руке.
— Дяденька, пустите, мне холодно.
Теперь голос показался мне странным. Какой-то плоский, не человеческий.
— Я впущу тебя, — сказал я после небольшой паузы. — Но только если ответишь на вопросы.
Я чувствовал себя последней мразью, торгуясь с замерзающим ребенком, но мое нутро сжималось от страха. С той стороны двери повисла тишина, и эта тишина пугала больше, чем странный голос.
Я тихонько придвинулся к глазку. На площадке действительно стоял ребенок, замотанный в какое-то грязное тряпье, с посиневшими голыми ногами. С виду обычный мальчик, но что-то было не так. Присмотревшись, я понял: он не дышал! В ледяном подъезде изо рта живого человека должен идти пар, но здесь воздух никто не выдыхал.
Я в ужасе отшатнулся, и в этот момент в дверь прилетел удар такой силы, что содрогнулись стены. Никакой ребенок на свете не мог так ударить. От второго удара металл двери прогнулся внутрь. От третьего с лязгом лопнула верхняя петля. Четвертый удар вывернул замок вместе с куском косяка.
Я рухнул на пол, закрыв голову руками, и начал шептать какие-то обрывки молитв. Краем глаза я видел, как старый крестик над дверью, оставшийся от прежних хозяев, медленно сползает набок. От ужаса я не мог пошевелиться, надеясь лишь на то, что соседи услышат грохот и поспешат на помощь. Но никто не вышел.
Дверь наконец слетела с петель. За мгновение до того, как потерять сознание, я увидел его на пороге. Покрытый коркой льда ребенок, его белесые глаза светились тусклым, голубоватым светом. Он хотел войти, но какая-то невидимая преграда держала его у порога. Потом наступила темнота.
Очнулся я уже в больнице. Врачи зафиксировали сотрясение и множественные ушибы — меня придавило дверью. Полиции я соврал про взломщиков. Мне наложили гипс и выписали. Квартиру опечатали, так что пришлось съезжать, чему я был только рад.
Возвращаться туда не хотелось. И я отчаянно мечтал стереть эту ночь из памяти. Вещи помогал сносить сосед из квартиры напротив — хмурый, крепкий мужичок.
— Неужели вы ничего не слышали и не видели? — спросил его я.
Сосед посмотрел на меня испуганным взглядом.
— Слышали, конечно, — неохотно ответил он. — Мы и полицию хотели вызвать. Но он бы к тебе все равно не зашел, если бы ты не пригласил. А дверь он выломал в первый раз за все эти годы.
— Вы видели его раньше? — у меня пересохло в горле.
Мужик тяжело вздохнул.
— В соседнем доме жила семья. Женщина помешалась на том, что у нее родится девочка, но родилась двойня. Девочка умерла при родах, остался пацан. Мать совсем умом тронулась, возненавидела сына, считала его во всем виноватым. Отец сдал её в психиатрическую клинику, сам растил парня, но без особой любви.
А потом мать вернулась.
Сосед закурил, руки у него дрожали.
— В одну морозную ночь мальчишку нашли мертвым у нашего подъезда. Лежал в сугробе босой, синюшный весь. Оказалось, мать выгнала его, а отец не стал мешать. Видимо пацан ходил по дворам, искал помощи, но все уже спали. Родители его до суда не дожили. Эта руки на себя наложила, а папашу нашли мертвым на пороге — кто-то воткнул ему дверной ключ в глаз.
Я слушал, чувствуя, как холодеют пальцы.
— Вот с тех самых каждую зиму после двух ночи появляется. Если увидит, что не спишь — обязательно придет, стучаться будет. Тех, кто ему открывал, в лучшем случае в дурку увозили. Одна баба до сих пор в коме лежит. Но без приглашения он не заходит. Тебе повезло. Видимо, не в духе он был, раз дверь вынес.
К подъезду подъехало такси. Я стоял в грязной снежной каше, пытаясь переварить услышанное. Когда я садился в машину, сосед бросил напоследок:
— Хорошо, что не впустил. Как сможешь, поставь свечку за упокой. Сережа Меркулов его звали.
Я молча кивнул. Такси тронулось, и я попросил водителя ехать к церкви.