Марина налила себе чай и тут же забыла про него. Остыл. Уже третий раз за утро. Голова была занята совсем другим. Три недели прошло, а она всё никак не могла поверить. Папы больше нет. Эти слова не укладывались в сознании, застревали где-то на полпути, не желая становиться правдой.
Отношения у них были непростые. После развода родителей Марина осталась с мамой, а отец уехал. Ей тогда исполнилось двенадцать, и она долго не могла простить ему этот отъезд. Казалось, он выбрал какую-то чужую женщину вместо неё, родной дочери. Мама подливала масла в огонь, рассказывала такое, от чего маленькая Марина рыдала ночами в подушку.
Только повзрослев, она поняла, что правда всегда где-то посередине. Что мама тоже была не ангелом. Что отец звонил каждую неделю, присылал деньги, приезжал на все дни рождения, пока мама не запретила. Что он писал письма, которые Марина так и не получила.
Обо всём этом она узнала случайно, уже после свадьбы, когда разбирала мамины вещи и наткнулась на стопку нераспечатанных конвертов. До сих пор помнила, как тряслись руки, когда она читала строчки, написанные папиным корявым почерком. Он спрашивал про школу, про подружек, про любимого плюшевого зайца. Он ждал ответа. Годами.
Марина тогда позвонила отцу и проревела в трубку целый час. Он не обвинял бывшую жену, только тихо повторял, что главное — они снова вместе. Пусть по телефону, пусть на расстоянии, но вместе.
Последние четыре года они созванивались почти каждый день. Папа рассказывал про свой огород, про соседского кота, который повадился таскать у него рыбу, про женщину, с которой он жил. Светлана, так её звали. Папа говорил, что она добрая и заботливая, что ему с ней спокойно.
И вот его не стало.
Звонок в дверь заставил Марину вздрогнуть. Андрей на работе, она никого не ждала. Может, соседка за солью? Или почтальон?
На пороге стояла свекровь.
Зинаида Фёдоровна. Высокая, сухопарая, с поджатыми губами и вечно недовольным выражением лица. Марина за четыре года брака так и не привыкла к этому взгляду — оценивающему, холодному, будто её постоянно взвешивали и находили слишком лёгкой.
Свекровь прошла в квартиру, не дожидаясь приглашения. Сняла пальто, аккуратно повесила на вешалку, поправила причёску перед зеркалом. Марина стояла столбом, не понимая, что происходит.
Они прошли в гостиную. Зинаида Фёдоровна села в кресло, достала из сумки какую-то бумагу и протянула невестке.
Марина машинально взяла. Гербовая печать, подпись нотариуса, знакомая фамилия. Завещание. Папино.
Строчки прыгали перед глазами. Она пробежала текст раз, другой. Не может быть. Там было написано, что всё — квартира, дачный участок, сбережения — переходит некой Светлане Игоревне Корольковой. Той самой Светлане, о которой папа рассказывал с такой теплотой.
Руки у Марины похолодели.
Зинаида Фёдоровна наблюдала за её реакцией. На тонких губах играла едва заметная улыбка.
— Твой отец оставил всё любовнице, — она произнесла это почти с удовольствием, пряча завещание обратно в сумку. — Я сразу знала, что он ненадёжный человек. Бросил семью, бросил дочь, а теперь вот и после себя ничего не оставил. Тебе.
Марина молчала. В горле стоял ком.
— И чего ты ожидала? — свекровь откинулась на спинку кресла. — Такие мужчины не меняются. Сначала одну женщину бросил, потом другую нашёл, ей всё и отписал. А родная дочь побоку.
— Откуда это у вас?
Голос прозвучал хрипло, незнакомо.
Зинаида Фёдоровна махнула рукой.
— Какая разница? Главное, что теперь ты знаешь правду. Андрею придётся одному тащить вашу семью. Я ведь предупреждала его — не женись на бесприданнице, найди девушку из нормальной семьи. Не послушал. И вот результат.
Марина не помнила, как свекровь ушла. Кажется, та ещё что-то говорила, но слова проходили мимо, не задевая сознания. Перед глазами стояли папины письма, которые она нашла три года назад. Его голос в телефонной трубке. Его слова: «Я позаботился о тебе, дочка. Ты должна это знать».
Он сказал это за месяц до ухода. Марина тогда не поняла, а теперь... Что значили эти слова?
Вечером она показала копию завещания Андрею. Тот долго рассматривал бумагу, хмурился.
— Слушай, тут что-то не так.
— В смысле?
— Откуда у матери копия завещания твоего отца? Это же не её дело вообще. И потом... — он повертел лист в руках, — Регистрационный номер какой-то странный. Я не спец, конечно, но на работе мы с документами постоянно имеем дело. Что-то тут нечисто.
Марина почувствовала слабую искру надежды.
— Думаешь, подделка?
— Не знаю. Но проверить надо. Завтра же поедешь к нотариусу.
Ночь Марина почти не спала. Ворочалась, вставала пить воду, снова ложилась. Перед глазами стояло лицо свекрови с этой её гаденькой улыбочкой. «Твой отец оставил всё любовнице». Как она смаковала эти слова! Будто конфету во рту катала.
А что, если Андрей прав? Что, если это обман?
Но зачем? Какой в этом смысл?
Утром Марина позвонила на работу и отпросилась. Завуч что-то недовольно буркнула про отчёт за четверть, но отпустила. В конце концов, у Марины отец... В общем, имела право.
Нотариальную контору она нашла по адресу, указанному в копии. Старое здание в центре города, скрипучая лестница, запах пыли и старых бумаг. Марина толкнула тяжёлую дверь.
За столом сидела женщина лет шестидесяти, в очках с толстыми стёклами. Строгая, официальная, но взгляд неожиданно тёплый.
Марина сбивчиво объяснила ситуацию. Показала копию, которую получила от свекрови. Женщина взяла бумагу, долго рассматривала, потом молча поднялась и скрылась в соседней комнате.
Минуты тянулись как часы. Марина сидела на жёстком стуле, сцепив руки на коленях. Сердце колотилось так, что казалось, его слышно на весь кабинет.
Нотариус вернулась с папкой.
— Голубушка, — она села напротив и посмотрела на Марину поверх очков, — Это, извините, филькина грамота. Подделка.
— Что?
— Вот, смотрите, — женщина положила рядом два документа. — Это то, что вы принесли. А это настоящее завещание вашего отца. Видите разницу?
Марина смотрела и не верила своим глазам. В настоящем завещании чёрным по белому было написано: квартира переходит ей, Марине Владимировне Соколовой. Дачный участок — Светлане Игоревне. Поровну. Честно.
Отец не забыл её. Не предал.
— Эта копия, — нотариус постучала пальцем по фальшивке, — Сделана грубо. Номер несуществующий, подпись не совпадает, даже печать кривая. Кто-то очень торопился или очень плохо разбирается в документах.
Марина выдохнула. В глазах защипало.
— То есть квартира...
— Ваша. По закону вы можете вступить в наследство в течение шести месяцев. Документы я подготовлю.
Всю дорогу домой Марина плакала. Не от горя — от облегчения. Папа её не бросил. Он помнил о ней до последнего дня. Он хотел, чтобы у неё осталось что-то на память, что-то настоящее, весомое.
Вечером был тяжёлый разговор.
Андрей позвонил матери и включил громкую связь. Марина сидела рядом, слушала.
— Мама, откуда у тебя копия завещания?
— Какая разница, откуда? Я хотела как лучше, хотела открыть тебе глаза на эту...
— Мама. Это подделка. Фальшивка. Откуда она у тебя?
Долгая пауза. Потом голос Зинаиды Фёдоровны зазвучал иначе — визгливо, оправдывающе:
— А что такого? Я была уверена, что этот непутёвый отец её и правда ничего не оставил! Хотела показать тебе, какую ошибку ты совершил, женившись на ней. Думала, хоть теперь одумаешься!
— Кто сделал эту бумагу?
— Знакомая одна... В канцелярии работает... Я попросила, она помогла оформить...
Андрей посмотрел на жену. В его глазах было что-то, чего Марина раньше не видела. Стыд? Боль? Злость на родную мать?
— Мама, ты понимаешь, что это преступление? Подделка документов, статья триста двадцать семь Уголовного кодекса. Марина имеет полное право подать заявление в полицию.
— Да какое заявление! — Зинаида Фёдоровна перешла на крик. — Ты что, против родной матери пойдёшь?! Из-за этой?!
— Мама, не звони мне больше. И к нам не приходи.
— Андрюша!..
Он нажал отбой.
Марина молча обняла мужа. Она знала, как тяжело ему далось это решение. Мать есть мать, даже такая.
— Прости, — прошептал Андрей. — Я не думал, что она способна на такое.
— Ты-то тут при чём?
— При том, что это моя мать. И она сделала тебе больно. В самый тяжёлый момент твоей жизни.
Марина не стала подавать заявление. Зачем? Свекровь и так себя наказала — потеряла сына. Андрей слово держал твёрдо: на звонки не отвечал, дверь не открывал. Сказал, что готов общаться, только когда мать извинится перед Мариной. По-настоящему, искренне.
Зинаида Фёдоровна извиняться не собиралась. Вместо этого она рассказывала всем знакомым, какая у неё ужасная невестка, которая настроила сына против родной матери. Марина слышала эти сплетни через общих знакомых и только пожимала плечами. Пусть говорит. Собака лает — караван идёт.
Через месяц Марина поехала в папин город. Хотелось увидеть квартиру, где она провела детство. И ещё — познакомиться со Светланой. Той самой.
Встретила её женщина лет пятидесяти пяти, полноватая, с добрым усталым лицом. Руки в мозолях — видно, что привыкла к работе. На столе стояла папина фотография в рамке.
— Вы Мариночка? — Светлана улыбнулась. — Володя столько про вас рассказывал. Фотографии ваши показывал, гордился. Говорил, дочка у меня умница, учительницей работает, детей учит.
Они проговорили три часа. Светлана рассказывала про папу — как он любил возиться в огороде, как мастерил кормушки для птиц, как каждое утро варил ей кофе.
— Он хотел к вам приехать, — сказала Светлана. — Всё собирался. Говорил, надо внуков дождаться, понянчить. Не успел...
Марина достала носовой платок. Слёзы текли сами, она не пыталась их остановить.
— Он вас очень любил, — Светлана накрыла её руку своей. — Квартиру вам завещал сразу, как мы познакомились. Я уговаривала поделить, а он ни в какую. Сказал: дочке нужнее, у неё семья будет, дети. А мне дачи хватит, там огород, воздух свежий.
Уезжала Марина с лёгким сердцем. Светлана оказалась хорошей женщиной. Не разлучница, не злодейка — просто человек, который был рядом с папой в последние годы и делал его счастливым.
Квартиру Марина решила не продавать. Может, потом, когда появятся дети, будут туда ездить на каникулы. Папин город красивый, река рядом, парк старинный. Есть что показать.
Иногда вечерами она доставала папины письма и перечитывала. Строчки, написанные корявым почерком, рассказывали о любви, которой она не знала много лет. О терпении, о надежде, о вере в то, что когда-нибудь дочка всё поймёт.
Она поняла. Поздно, но поняла.
И теперь точно знала: никакие поддельные бумажки, никакие злые языки не отнимут у неё главного. Папа её любил. До последнего дня. И эта любовь осталась с ней навсегда — в письмах, в квартире с видом на старый парк, в памяти, которую никто не сможет подделать.