Пенсионеры Дьяконовы заметили неладное ещё в октябре. Их молодой бычок Майаҕатта (на севере ҕ, что-то среднее между «г» и «х») перестал возвращаться на ночь в коровник.
— Иван Петрович, смотри-ка, Майаҕатта опять у озера стоит, — Мария Степановна прижала ладони к холодному стеклу, всматриваясь в сумерки. — Уже темнеет, а он и не думает идти.
— Да ладно, сам придёт, когда замёрзнет, — отмахнулся старик, не отрывая взгляд от вечерних новостей.
Но бычок не пришёл. Не пришёл ни в ту ночь, ни на следующую. А к концу недели Дьяконовы поняли: их питомец и не собирается возвращаться.
Майаҕатта родился весной, в апреле, когда в селе Тулуна снег только-только начал таять, обнажая прошлогоднюю траву. Он был обычным телёнком — неуклюжим, с длинными тонкими ногами, которые никак не хотели слушаться. Мать вылизывала его шершавым языком, а он тыкался мордой ей в живот, отыскивая молоко.
Первые месяцы ничего не предвещало того, что случится зимой. Майаҕатта рос крепким, любопытным, как и положено молодому быку. Правда, были странности: он часто убегал к опушке леса, подолгу стоял, глядя в чащу, словно прислушивался к чему-то, недоступному людям.
— Чудной какой-то, — качала головой Мария Степановна. — Вроде и не пугливый, а от стада держится поодаль.
— Характер, — коротко бросал Иван Петрович. — Бывает и у скотины.
С приходом осени Майаҕатта стал всё чаще уходить в лес. Сначала на пару часов, потом на полдня. Но всегда возвращался к вечеру, когда мать выводили на водопой к озеру. Там он жадно сосал молоко, прижимаясь боком к тёплому животу коровы, а она терпеливо ждала, изредка поворачивая голову и обнюхивая сына.
Первые морозы ударили в ноябре. Термометр показывал минус двадцать — для Якутии это ещё цветочки, но достаточно, чтобы понимать: на улице не выжить. Всю скотину загнали в коровник, утеплили стены, проверили печь. А Майаҕатта в коровник не пошёл.
Он стоял у калитки, когда Иван Петрович пытался загнать его внутрь. Просто стоял и смотрел — не агрессивно, без страха, но твёрдо. Взгляд был почти человеческим: "Не пойду. Не заставляй".
— Да что ж такое! — старик замахнулся палкой, пытаясь направить быка в нужную сторону.
Майаҕатта развернулся и побежал. Не в панике, не сломя голову — размеренно, как будто заранее продумал маршрут. Иван Петрович постоял, глядя вслед, потом плюнул и пошёл в дом.
— Сдохнет ведь, дурак, — буркнул он жене за ужином.
— А может, знает что-то? — тихо предположила Мария Степановна. — Может, у него чутьё какое?
Старик только фыркнул в ответ.
Но бык не сдох. Больше того — каждое утро он приходил к озеру, где ждала его мать. Дьяконовы специально выводили корову пораньше, чтобы Майаҕатта мог поесть. Он появлялся из-за деревьев — осторожно, оглядываясь, — подходил, сосал молоко минут двадцать, а потом так же неторопливо уходил обратно в лес.
— Смотри, как он изменился, — шепнула как-то Мария Степановна мужу.
И правда. За пару недель на морозе Майаҕатта преобразился. Шерсть стала гуще, длиннее, особенно на загривке и боках. Появился густой подшёрсток, из-за которого бык казался крупнее. Движения стали увереннее, взгляд — внимательнее. Он научился слышать каждый шорох, чуять запахи издалека.
В лесу было страшно. Особенно ночью, когда температура падала до минус тридцати, а ветер выл между деревьев, как живой. Майаҕатта находил укрытие под густыми лапами старых елей, где снег не проникал так глубоко, и там, прижавшись к стволу, пережидал ночь. Он дрожал — всем телом, до скрипа зубов, — но не сдавался. Что-то внутри, какой-то древний инстинкт, подсказывало: ты справишься. Ты сильнее, чем кажется.
Первого волка Майаҕатта увидел в декабре. Серая тень скользнула между деревьями — бесшумно, почти незаметно. Бык замер, каждый мускул напрягся. Волк остановился метрах в пятнадцати, изучая добычу. Молодой бык — лёгкая цель. Но Майаҕатта не побежал. Он развернулся мордой к хищнику, опустил голову, выставив вперёд крепкие рога. И взревел — так, что эхо покатилось по лесу, вспугнув ворон на ближайших соснах.
Волк постоял ещё минуту, потом развернулся и растворился в чаще. Майаҕатта ещё долго стоял, дыша паром, слушая биение собственного сердца. Страх отпустил не сразу. Но вместе со страхом пришло что-то другое — понимание собственной силы.
К январю в Тулуне о быке-отшельнике знали все. Кто-то считал его безумным. Кто-то говорил, что животное больное, ненормальное, и лучше бы пристрелить, чтобы не мучилось. Находились энтузиасты, которые пытались поймать Майаҕатту — приходили с верёвками, загоняли в угол, окружали. Но бык каждый раз уходил. Он чувствовал людей издалека, обходил ловушки, скрывался в таких местах, куда за ним не полезли бы даже охотники.
— Как лось, — удивлённо говорили в селе. — Будто дикий зверь, а не домашняя скотина.
Иван Петрович перестал надеяться, что бык вернётся сам. Но каждый день продолжал выводить корову к озеру. И каждый день Майаҕатта приходил — всегда в одно время, всегда по одной тропе. Старик стоял поодаль, курил, смотрел, как бык пьёт молоко. Иногда бык поднимал голову и смотрел в ответ — долго, не мигая. Что-то было в этом взгляде — не просьба, не вызов, а что-то вроде объяснения. "Прости, но я не могу иначе".
Морозы крепчали. В феврале столбик термометра упал до минус пятидесяти шести. В такую погоду даже люди старались лишний раз не выходить на улицу. Дыхание замерзало на лету, превращаясь в иней на ресницах и бровях. Дьяконовы боялись выходить проверять, придёт ли Майаҕатта.
— Всё, наверное, — вздыхала Мария Степановна. — Не выдержал.
Но на следующее утро бык стоял у озера. Весь в инее, с обледеневшей шерстью, но живой. Он пил молоко медленно, с трудом, потому что губы застыли на морозе. А когда закончил, не ушёл сразу, а постоял рядом с матерью — просто постоял, соприкасаясь боками, делясь теплом.
Новость о необычном быке вышла за пределы села. Приезжали фотографы из Якутска, журналисты, даже учёные. Все хотели увидеть животное, которое зимует на улице при таких морозах. Но Майаҕатта прятался. Он появлялся только рано утром или поздно вечером, когда чужаков не было рядом. А если замечал незнакомцев — исчезал в лесу, словно его и не было.
— Гордый, — усмехался Иван Петрович. — Не любит, когда на него пялятся.
Однажды вечером, когда Дьяконовы уже легли спать, Мария Степановна услышала шум за окном. Она выглянула — у коровника стоял Майаҕатта. Он медленно ходил вдоль стены, останавливался у окон, заглядывал внутрь. Внутри было тепло, пахло сеном и навозом, слышалось сонное мычание коров. Бык стоял долго — минут десять, не меньше. Потом развернулся и ушёл.
— Скучает, — шепнула Мария Степановна мужу, который уже дремал. — Хочет домой, но не может себе позволить.
— Чего нафантазировала, — буркнул старик, но жена знала: он тоже это видел.
Весна пришла поздно, как всегда в Якутии. Снег таял медленно, вода стояла в низинах. Майаҕатта всё реже приходил к озеру. Теперь, когда появилась трава, он мог обходиться без молока. Иван Петрович всё равно выносил сено, оставлял у опушки. К утру сено исчезало.
К маю Дьяконовы поняли, что им больше не прокормить такого едока. Пенсия маленькая, сена на зиму нужно много, а бык ел не меньше трёх коров.
— Придётся резать, — тяжело вздохнул Иван Петрович.
Мария Степановна не ответила. Она смотрела в окно, где за деревьями угадывался силуэт быка. Резать его казалось неправильным — как предательство.
Слух о том, что Дьяконовы собираются забить Майаҕатту, быстро дошёл до администрации. И там неожиданно нашлись люди, которые увидели в быке не просто животное, а что-то большее.
— Это же уникальный случай, — говорил глава администрации, листая документы. — Бык герефордской породы, который выжил зиму на улице. Это надо изучить, а не резать на мясо.
Дьяконовым выделили корма на год. Майаҕатту решили оставить в покое — пусть живёт, как хочет. А в будущем — использовать как производителя, для выведения новой морозоустойчивой породы.
Летом Майаҕатта почти не показывался. Он ушёл глубже в лес, где было прохладнее и меньше мошки. Иногда его видели пастухи — бык пасся на дальних лугах, один, подальше от стад. Он вырос, окреп, стал настоящим красавцем — с мощной грудью, крепкими ногами и умными глазами.
А осенью, когда снова похолодало, Майаҕатта вернулся. Он пришёл к коровнику, как и год назад, забрал своё сено и ушёл в лес. Иван Петрович смотрел ему вслед, качал головой.
— Свободу выбрал, — сказал он жене. — Понимаешь? Тепло, еда, крыша — всё было. А он выбрал свободу.
— Может, он просто знает, чего хочет, — тихо ответила Мария Степановна. — Не все могут так.
Прошло три года. Майаҕатта так и живёт на опушке. Каждую зиму он зимует в лесу, каждое утро приходит за сеном. Местные привыкли, перестали пытаться поймать. Теперь его считают чем-то вроде талисмана — символом того, что даже в самых суровых условиях можно остаться собой.
Учёные всё ещё не разгадали, как ему удаётся выживать при таких морозах. Говорят, дело в особой густоте шерсти, в умении находить укрытие, в сильном иммунитете, который укрепился благодаря материнскому молоку. Но Иван Петрович думает иначе.
— Дело не в шерсти, — говорит он, попыхивая трубкой. — Дело в том, что он захотел. Решил, что справится, и справился. Воля, значит. Характер.
Мария Степановна соглашается. Она часто смотрит в окно, выглядывая знакомый силуэт. И каждый раз, когда видит Майаҕатту, улыбается.
— Молодец, — шепчет она. — Живи, как хочешь. Заслужил.
А бык стоит на опушке, под снегом, вглядываясь в огоньки села. Иногда ему одиноко. Иногда холодно. Но он знает: это его выбор. И он ни о чём не жалеет.