Галина Степановна всегда была женщиной твердой. Таким ее знали все: и покойный муж Михаил, и сын Антон, и невестка Ольга.
Дом — полная чаша, идеальный порядок, пироги — словно с иллюстраций кулинарной книги.
Смерть Михаила два года назад согнула ее, но не сломала. Она замкнулась, осунулась, но держалась — ради сына, ради внучки-пятилетки Катюши, которая оставалась единственным лучиком света в ее потухшем мире.
Все изменилось с появлением Алины. Алина была ее соседкой снизу, моложе Галины на двадцать лет — яркая, громкая, с волосами цвета спелой медной проволоки и смехом, который, казалось, просачивался сквозь бетонные перекрытия.
Они столкнулись в лифте, Алина тут же пожалела бедную одинокую женщину и пригласила на чай.
А через месяц две женщины стали лучшими подругами. Ольга первой почуяла неладное.
— Антон, ты не замечаешь? — спросила она мужа однажды вечером, когда уложила Катю спать. — Раньше твоя мама каждую субботу пекла для нас ватрушки. Теперь она несет все Алине. Вчера я видела, как она отдавала ей тот сервиз, фарфоровый, семейный. Тот, что бабушка твоя берегла.
Антон, уткнувшись в ноутбук, буркнул:
— Маме скучно. Пусть общается. Сервиз ее, ей решать. Она же взрослый человек.
— Взрослый, который ведет себя как подросток в токсичной дружбе, — парировала Ольга. — Алина ее нахваливает, а у самой глаза так и бегают по квартире, высматривая, что еще можно заполучить. Те сапоги новые, итальянские, которые мы твоей маме на 60-летие дарили, помнишь? Они уже на Алине.
Однако, несмотря на возмущения невестки, Галина Степановна расцвела. Щеки порозовели, в глазах снова появился блеск — лихорадочный, нервный.
Она говорила только об Алине: какая Алина душевная, какая понимающая, как они смеются до слез, смотря старые комедии, как Алина учит ее жить для себя.
— Жить для себя, — с горькой иронией повторила Ольга. — Это значит отдать подруге шелковый платок из Вены, который Михаил Ильич привез? Тот, в котором она на всех фотографиях.
Ситуация достигла точки кипения в душный четверг. Ольга заскочила к свекрови забрать Катю, за которой та присматривала после садика.
Дверь открыла сияющая Галина. В гостиной, в кресле, развалившись, сидела Алина.
На ней была блузка Галины Степановны — та самая, кремовая, с ручной вышивкой, которую женщина надевала только по большим праздникам. На столе красовался огромный торт "Прага".
— Оленька, заходи! — защебетала Галина. — Мы тут с Алиночкой празднуем!
— Что празднуете? — осторожно спросила Ольга, беря сонную Катю на руки.
— Да так, день дружбы! — звонко вклинилась Алина, ловко орудуя вилкой. — Галя, ты просто ангел! Такого тортика я сто лет не ела. И блузка — чудо! Сидит как влитая.
Галина Степановна смотрела на подругу с обожанием, в котором было что-то рабское.
— Кушай, кушай, Алиночка. Для тебя ничего не жалко.
Ольгу скрутило от этого взгляда. Она молча собрала вещи дочки и вышла, бросив на прощание:
— Мама, завтра заедем поговорить.
Однако поговорить не удалось. На следующий день, когда Ольга после работы заехала в магазин за продуктами для свекрови, она увидела ее и Алину в отделе бытовой техники.
Галина Степановна, держа в трясущихся руках свою старую кожаную сумочку, что-то с жаром доказывала консультанту.
Алина стояла рядом, томно опершись о стенд с блендерами, на лице — маска скучающего ожидания. Ольга замедлила шаг.
— …но это же почти вся моя пенсия, — слышался дрожащий голос свекрови.
— Галочка, ну что ты, как маленькая, — Алина вздохнула. — У меня же кухня в стиле "хай-тек". Этот устаревший комбайн просто глаз режет. А твой, ты сама говорила, уже третий год шумит. Мы же друзья. Друзья все делят. И радости, и… необходимые бытовые траты.
Ольга замерла. Комбайн, который шумел, был подарком Антона на прошлый Новый год.
Он стоил целое состояние. И теперь Галина собиралась потратить на подружку свою пенсию — деньги, на которые она жила, которые откладывала на лекарства.
Слепая ярость поднялась у Ольги к самому горлу. Она не помнила, как подошла к ним.
— Галина Степановна, — сказала невестка твердо, глядя только на свекровь. — Нам нужно домой. Сейчас.
Алина выпрямилась, ее глаза сузились.
— Оленька, мы тут важное дело решаем. Не мешай, а?
— Дело, Алина Викторовна, я уже поняла какое, — Ольга повернулась к ней. — Вы выбираете, какую еще вещь из дома моей свекрови можно перетащить к себе, пока она, оглушенная одиночеством и вашими сладкими речами, не способна сказать "нет"? Комбайн? А что дальше? Кофемашину? А может, уже присмотрели себе квартиру? Там ведь вид из окон лучше.
Галина Степановна побледнела.
— Ольга! Как ты смеешь?! Алина — моя настоящая подруга! Она меня понимает, скрашивает мои дни! Вы с Антоном вечно заняты, внучку я вижу раз в неделю… А она — вот она, всегда рядом!
— Рядом с твоим сервизом, сапогами, платком и теперь с пенсией! — не выдержала Ольга. — Мама, оглянитесь! Что ты делаешь? Ты отдаешь память о Михаиле Ильиче, наши подарки, свои последние деньги… За что? За то, что она пьет с тобой чай и слушает твои истории? Это разве дружба? Это использование!
В магазине воцарилась мертвая тишина. Покупатели и консультанты замерли, прислушиваясь. Лицо Алины залилось краской гнева.
— Я… я не позволю так себя оскорблять! Галя, ты видишь, как твоя невестка ко мне относится? Она тебя изолирует! Хочет оставить одну! Выбирай: или я, или эта… эта мещанка!
Галина Степановна металась взглядом между Ольгой, холодной и прямой, и Алиной, которая уже снимала с пальца тоненькое колечко — подарок Галины на прошлой неделе.
— Нет… Подожди, Алиночка… Ольга, извинись!
— Я не буду извиняться за правду, — сказала тихо женщина. — Я люблю вас, мама, и мне больно смотреть, как вас обдирают, как липку, и называют это дружбой.
Алина швырнула кольцо на пол. Оно звякнуло, покатившись под прилавок.
— Все! Кончено! Ищи себе другую дуру, Галя! С такой семьей дружить — только себя не уважать!
Она резко развернулась и зашагала к выходу, громко цокая каблуками. Галина Степановна, словно подкошенная, схватилась за край прилавка.
В ее глазах стоял ужас, боль и пустота еще более страшная, чем после смерти мужа.
Она потеряла и то, и другое. Всю свою пенсию, так и не потраченную на комбайн, женщина молча сунула в сумочку и, не глядя на Ольгу, поплелась к выходу. Дома разразилась целая буря.
— Как ты могла? — кричал Антон, когда Ольга все ему рассказала. — Публично унизить мать и поссорить с человеком, который сделал ее счастливой!
— Счастливой? Ты слепой? Она покупала это счастье своими вещами и деньгами!
— Это ее дело! Ее вещи! Ее жизнь!
— А наша? — голос Ольги сломался. — Мы что, не семья? Катя не семья? Мы не пытались скрасить ее одиночество? Мы звали ее с собой в театры, на дачу... Она отказывалась, говорила, что устает! А на посиделки с Алиной силы находились!
Но Антон не слышал жену. Он видел только мать, которая сидела у себя в квартире, не отвечала на звонки и плакала в подушку.
Галина Степановна не общалась с ним три дня. На четвертый Ольга, измученная чувством вины и яростной уверенностью в своей правоте, купила простых продуктов и поехала к свекрови.
Дверь открылась не сразу. Галина выглядела ужасно: серое, осунувшееся лицо, заплаканные глаза.
— Зачем ты пришла? — голос женщины был безжизненным. — Ты все разрушила. Я осталась одна. Довольна?
— Нет, — просто сказала Ольга, проходя в коридор. — Я принесла продукты и пришла с тобой поговорить.
Женщина накрыла на кухне и разлила чай по кружкам. Галина Степановна сидела, отвернувшись к окну.
— Мама, — начала Ольга, с трудом подбирая слова. — Я не хотела вас обидеть. Я испугалась, что вы отдадите все, что у вас есть, лишь бы не быть одной. Это же не дружба, а отчаяние.
— Ты ничего не понимаешь, — прошептала Галина Степановна. — Ты молодая. У тебя муж, ребенок, работа. У тебя будущее. А у меня… пустота. И в этой пустоте — только эхо от шагов Михаила. Алина… она это эхо заглушала. Она смеялась, болтала, требовала новых платьев, новых чаепитий… Она была живая. И мне казалось, что я с ней — тоже немного живая.
— Но какой ценой? — мягко спросила Ольга. — Мама, посмотрите на меня. Мы — твои. Антон, Катя, я. Мы любим тебя не за подарки и не за пенсию. Мы любим тебя просто так. Да, мы заняты, да, мы не всегда можем быть рядом. Но мы ваша семья.
Галина Степановна медленно повернулась. По ее щекам текли слезы.
— Она… она сказала, что я скучная старуха и что только из жалости со мной общается. А я… я дарила ей вещи Михаила, чтобы она не ушла... — вдруг выпалила женщина.
Ольга встала и обняла женщину. Та сначала замерла, а потом схватилась за нее, как тонущий за соломинку, и разрыдалась.
— Прости, — бормотала Галина Степановна сквозь слезы. — Прости за сервиз, за платок… За то, что не видела… что вы рядом.
В тот вечер Антон, заглянув к матери, застал сцену: мать и жена сидели на кухне, пили остывший чай и молча листали старый фотоальбом.
На столе стоял торт "Прага", купленный Ольгой по дороге. Обида, конечно, не ушла в один миг.
Однако Галина Степановна больше не говорила об Алине. Однажды она надела старый свитер Михаила и проносила его весь день.
А через месяц Ольга, придя забирать Катю, увидела на столе в гостиной тот самый фарфоровый сервиз.
Одна из чашек была разбита — видимо, в спешке или расстройстве. Галина Степановна сидела и пыталась склеить ее клеем.
— Мама, давайте я помогу, — предложила Ольга.
— Нет, — твердо сказала свекровь, не отрываясь от работы. — Я сама. Это мое. И я сама должна это починить, как смогу.
Из отдельных фраз женщина поняла, что Алина сама вернула сервиз Галине Степановне, сказав, что он "позорный".