Тишина в квартире была особенной, густой и завершенной, как будто ее тоже только что вымыли и расставили по полочкам. Последний луч осеннего солнца упирался в экран ноутбука, на котором Катя сводила итоги месяца. Цифры выстраивались в ровные, удовлетворительные колонки. План выполнен, премия будет. Она потянулась, удовлетворенно щелкнув суставами пальцев, и перевела взгляд на вторую вкладку – там красовалась фотография бирюзового моря и белого песка. Отпуск. Наконец-то. Она мысленно прикидывала, сколько удастся отложить за три месяца, если сократить расходы на кофе навынос.
Именно в эту сладкую минуту абсолютного контроля над своей жизнью зазвонил телефон. Не личный, а домашний, стационарный, эта белая пластиковая безделушка, которую Максим упорно не хотел выбрасывать.
— Алло?
— Здравствуйте, это служба взыскания «Восточного кредита». С кем разговариваю?
Голос был вежливым, но стальным. Катя нахмурилась.
— Екатерина. Но вы, наверное, ошиблись. Мы не брали кредитов в вашем банке.
— Мы ведем разговор по задолженности Максима Сергеевича Волкова, — голос не дрогнул. — Совместный кредит, договор от второго октября, сумма пятьсот тысяч рублей. Просрочка составляет девяносто дней. Нам необходимо связаться с заемщиком.
Катя почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она буквально опустилась на стул.
— Какой совместный кредит? Мы брали кредит два года назад, на ремонт. И мы его полностью погасили.
— Данный договор оформлен год и один месяц назад, — безжалостно продолжил голос. — Для уточнения деталей необходимо связаться с заемщиком. Если в течение пяти рабочих дней…
Катя что-то пробормотала и положила трубку. Руки похолодели. В голове стучало: «Год назад. Пятьсот тысяч. Совместный». Совместный – значит, и на нее тоже. Значит, она подписывала? Нет. Не могла. Она бы помнила.
Она почти побежала в кабинет, где стоял их общий компьютер. У них было правило – полная прозрачность в финансах. «Доверие – это когда нечего скрывать», – сказал Максим когда-то. Она залогинилась в его личный кабинет банка. Сердце колотилось где-то в горле.
История кредитов. Вот их старый, закрытый. И ниже… новая строчка. «Кредит наличными. Статус: просрочка». Дата – ровно год и месяц назад. Оформлен онлайн. Заявку подавал Максим. А она… Она в тот день была на выездном семинаре. Приехала поздно. Он сказал, что устал, и лег спать раньше нее.
Значит, подпись электронная. Значит, он имел доступ к ее ключам. К ее сертификату. Он знал, где она хранится. В верхнем ящике тумбочки, «чтобы не искать».
Катя медленно обернулась. Из гостиной доносились приглушенные звуки телевизора – шел футбол. Там, в мягком свете торшера, полулежа на диване, сидел ее муж. Максим. Человек, с которым она делила жизнь, планы и эту самую пресловутую прозрачность вот уже шесть лет. Он что-то оживленно комментировал гол, его лицо было расслабленным, обычным.
И в этот момент Катя с абсолютной, леденящей ясностью поняла: этот человек, самый близкий, спокойно и методично год лгал ей. Прямо в лицо. Каждый день. Идиллия, которую она так выстраивала, этот уютный, предсказуемый мир, дал глубокую, невидимую снаружи трещину. Сейчас он рухнет.
Она взяла со стола принтера лист, который сама только что распечатала – историю платежей с огромным красным минусом. Бумага была теплой от принтера. Катя вышла в гостиную и встала между телевизором и диваном.
— Макс, — сказала она. Голос прозвучал чужо, ровно.
Он оторвался от экрана, улыбка еще не сошла с его лица.
— Что такое, кошка?
— Что такое? — Она протянула ему листок. — Объясни, пожалуйста, что это такое.
Он взял бумагу, взгляд скользнул по цифрам. Расслабленность с его лица исчезла мгновенно, словно ее сдуло. Появилось замешательство, быстрый, лихорадочный расчет в глазах.
— Откуда у тебя это? — спросил он глухо.
— Из банка только что звонили. Служба взыскания. По твоему, оказывается, кредиту. Нашему кредиту. Которого я не брала.
— Катя, подожди… — Он поднялся с дивана, пытаясь загородить собой телевизор, как будто это было важно.
— Ждать? Девяносто дней просрочки, Максим! Три месяца! Ты скрывал это три месяца! И весь год до этого! — ее голос начал срываться, но она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль помогала сосредоточиться. — Что это за деньги? Где они? И самое главное… как ты мог оформить это на меня?
Он молчал, глядя в пол. Щеки его покрылись нездоровым красным пятном.
— Отвечай!
— Маме нужны были деньги, — выдохнул он наконец, не глядя на нее.
— Какие деньги? На что?
— На операцию. Срочно. В частной клинике. Она не хотела тебя беспокоить, волновать…
— Меня «беспокоить»? — Катя засмеялась, и этот смех прозвучал резко и дико. — А втягивать в долговую яму на полмиллиона без моего ведома – это не беспокойство? Ты взял кредит, помог матери, а теперь я должна расплачиваться? Милый, ты ничего не перепутал! — она язвительно растянула последнее слово.
Он взглянул на нее, и в его глазах вспыхнул огонь. Не раскаяния, а злости.
— Не смей так говорить о матери! Она одна! У нее не было другого выхода!
— А у нас был? — закричала Катя. — У нас были другие варианты? Обсудить? Взять меньше? Обратиться в другую клинику? Продать ее старый хлам в деревне? Нет! Ты решил все в лучших традициях тайного героя: взять, спрятать, сделать красиво! И подставить меня!
— Я не подставлял! Я собирался сам все отдать! Я и отдаю!
— Как? С какой зарплаты? С какой премии? — она тыкала пальцем в злополучный листок. — Смотри! Платежи просрочены! Ты не тянетe! Это бьет по нашей общей кредитной истории, Максим! По нашей! Теперь нам ни одну ипотеку не дадут, ни одну машину в кредит! Ты думал об этом?
— Думал о матери! — рявкнул он в ответ, сделав шаг к ней. — О том, что ей помочь нужно сейчас, а не когда мы все обсудим, посчитаем и найдем самый выгодный вариант, как ты любишь! Жизнь – не твой отчет, Катя! Не все измеряется выгодой!
Это было ударом ниже пояса. Она отступила на шаг, словно от физического толчка.
— Ага, — прошипела она. — Значит, я расчетливая. А ты – благородный сын. И вы со своей мамочкой – святые мученики. А я – бездушная дура, которая должна молча платить по вашим счетам. Поняла.
Она видела, как его сдает. Злость стала уступать место панике.
— Катя, перестань. Давай поговорим спокойно. Я все объясню.
— Объясни только одно, — голос ее вдруг стал тихим и опасным. — Ты использовал мой электронный ключ. Ты подделал мою подпись. Да или нет?
Он замер. Молчание было красноречивее любых слов.
— Прекрасно, — кивнула Катя. В глазах у нее стояли колючие, сухие слезы, которые она не давала себе пролить. — Значит, кроме лжи, здесь еще и мошенничество. Мило.
Она повернулась и пошла прочь, в спальню. Ей нужно было остаться одной, иначе она разобьет что-нибудь.
— Куда ты? — его голос позади прозвучал потерянно.
— Прочь! — бросила она через плечо, уже не сдерживаясь. — Пока не натворила чего-нибудь, о чем буду жалеть! Сиди со своим долгом и своей совестью! Может, мама приедет, чайку заварит, утешит!
Она захлопнула дверь спальни и прислонилась к ней спиной. В груди все дрожало от унижения и ярости. А в голове, поверх эмоциональной бури, уже холодно и четко работал аналитический центр. Значит, так. Долг. Пятьсот тысяч. Его мать. Тайна. Предательство.
И тут, сквозь древесную дверь, донесся его голос. Сдавленный, хриплый, полный того самого оборонительного гнева, который она уже узнала.
— А твой вклад, Катя? Тот самый, на «черный день»? Ты что, думала, я не знаю? Ты тоже не святая! У всех свои секреты!
Катя застыла. Ледяная волна пробежала по спине. Он знал. Знает. Как долго? И почему молчал? Она медленно сползла по двери на пол, обхватив колени руками. Война только началась, а они уже оба были ранены и оба были виноваты. Но масштаб вины, как ей казалось, был несопоставим. Одна тайна была о спасении. Другая – о спасении себя самой.
Тишина, которая наступила после хлопка входной двери, была оглушительной. Катя стояла посреди гостиной, слушая, как затихают шаги Максима в лифте. Дрожь в руках не проходила. Она сжала кулаки, глубоко вдохнула, задержала дыхание, как учат в дурацких статьях про управление гневом, и выдохнула. Не помогло. Внутри все кричало, плакало и разбивало посуду.
Она медленно опустилась на тот самый диван, еще теплый от него. Рядом валялась пульт от телевизора, на экране замерли футболисты. Она взяла пульт и выключила его. Наступила настоящая, глубокая тишина.
«Он знал про вклад».
Эта мысль билась в висках навязчивым, стыдливым ритмом. Да, у нее был свой счет. «Подушка безопасности», как она это называла про себя. Деньги, которые она откладывала с каждой зарплаты, премии, даже с возврата налогов. Маленькая, но крепкая сумма, которая должна была стать спасательным кругом, если… Если что? Если мир рухнет. Как сейчас.
Она создавала эту подушку не из жадности. Это был инстинкт, выстраданный в детстве, где каждая копейка была на счету, а слово «внезапно» всегда означало «нет денег». Максим, выросший в более устойчивой, пусть и небогатой, но надежной среде, подсмеивался над ее тотальным планированием. Она же считала свою предусмотрительность добродетелью. А он знал. И молчал. Значит, и в его молчании был расчет? Или просто удобство — не трогать болезненную тему?
Она поднялась и пошла на кухню. Руки сами нашли чайник, засыпали заварку. Механические движения успокаивали. Пока кипяток заливал листья мяты, ее взгляд упал на фотографию на холодильнике. Общая, с его родственниками. В центре — Лидия Петровна, обнимающая сына. Катя стояла с краю, чуть склонив голову, улыбка на лице казалась теперь натянутой, почти гримасой.
Она вспомнила их первую серьезную стычку, еще до свадьбы. Лидия Петровна тогда «случайно» обмолвилась за столом: «Катенька у нас такая самостоятельная, карьеру строит. Это, конечно, хорошо. Но семье, Максимка, нужна все же жена-хозяйка. Чтобы очаг берегла». Максим промолчал. Катя тогда сгоряча ответила, что очаг в современном мире неплохо подпитывается двумя зарплатами. Вечер закончился натянутым молчанием, а Максим потом неделю ходил, будто провинившийся щенок, разрываясь между ними.
Потом были «невинные» советы по поводу интерьера, которые всегда звучали как указания. И постоянные расспросы: «А когда же внуки? Возраст-то уже не девичий». И этот вечный, сквозящий в каждой интонации, в каждом взгляде подтекст: «Ты — чужая. Ты вошла в нашу семью, но нашей не стала».
Чайник на плите тихо зашипел, выводя ее из оцепенения. Она налила чашку, но пить не стала. Просто грела ладони о фарфор.
И тогда зазвонил телефон. Не ее мобильный, а домашний, тот самый. На экране светилось: «Лидия Петровна».
Катя смотрела на вибрирующий аппарат. Звонок прервался. Через десять секунд — снова. Она знала тактику. Свекровь будет звонить, пока не возьмут. Она вздохнула и нажала кнопку.
— Алло, — голос прозвучал ровно, даже пусто.
— Катюша, родная! Это я, — в трубке послышались всхлипы, приглушенные, но отточенные. — Максим тут приехал, весь на нервах… Я все поняла, все. Это я во всем виновата, старуха глупая!
— Лидия Петровна, — начала Катя, но та тут же перебила.
— Нет, нет, ты меня выслушай! Я так боялась тебя беспокоить, ты же у нас такая занятая, важная… А у меня сердце прихватило, врачи сказали — срочно нужно. Говорят, ждать нельзя. Вот Максимка и кинулся меня спасать… Он же золотой, жертвенный у меня сынок. Не вини его, прошу тебя!
Катя закрыла глаза. Та же мелодия. Те же слова. «Ты занятая, ты важная, а мы тут простые, страдающие».
— Какая именно операция, Лидия Петровна? — спросила Катя, и ее собственный холодный, деловой тон удивил ее самое.
В трубке наступила пауза. Слишком долгая.
— Сосудистая, милая… Шунтирование, кажется. Я в этих терминах не разбираюсь. Доктор Семенов в «Эскулапе» принимал, он такой известный… Дорого, конечно, но жизнь-то одна.
— Понятно, — сказала Катя. — А вы сейчас как себя чувствуете? После операции?
— Ой, слава богу… Тяжело, конечно, но жива. Только вот из-за меня у вас такие неприятности… Я умру, и вы помиритесь обязательно, клянусь! Он просто любит меня сильно, понимаешь? Он ради матери на все пойдет.
Последняя фраза повисла в воздухе откровенным манипулятивным крючком. «Посмотри, какая сильная связь. Сильнее, чем с тобой».
— Не надо так говорить, — автоматически ответила Катя. — Все будет хорошо. Передайте Максиму, чтобы… чтобы позвонил, когда будет готов говорить.
Она положила трубку, даже не попрощавшись. Руки снова дрожали, но теперь не от гнева, а от омерзения. Этот спектакль. Эти дешевые слезы. И главное — нестыковка. Месяц назад они виделись на дне рождения свекрови. Та лихо отплясывала «Цыганочку» и нахваливала свой фирменный салат, о каком-то «шунтировании» и речи не шло.
Катя взяла свой телефон. Она не была врачом, но у нее была однокурсница, Наташа, которая теперь работала кардиологом в хорошей клинике. Было поздно, но она написала ей в мессенджер, кратко описав симптомы, которые за год от Лидии Петровны слышала: «одышка при подъеме на третий этаж, иногда покалывает, давление скачет». И добавила: «Предположим, что это показания для срочного шунтирования. Такое возможно?»
Ответ пришел через двадцать минут. Наташа была человеком прямой и деловой.
«Кать, привет. По таким симптомам сразу на стол — это сильно смахивает на развод. Обычно сначала полное обследование, потом медикаментозное лечение, и только если совсем хреново и не помогает — думают об операции. И уж точно не «срочно» в частную клинику. Там либо планово, либо по скорой с инфарктом. Что-то тут не чисто. Мужа проверить на измену? Шутка. Но если серьезно — осторожней.»
Катя опустила телефон. Значит, ложь. Ложь в квадрате. Максим солгал ей, а Лидия Петровна солгала Максиму. Или они сговорились? Нет, Максим в ее слезах не сомневался, это было видно. Его обвели вокруг пальца. А ее — вместе с ним.
Но куда ушли деньги? Пятьсот тысяч. Не за лечение.
Она села за компьютер. Логиниться в банк Максима больше не хотелось, тошнило. Она открыла соцсети. Зашла на страницу Лидии Петровны. Фотографии пирогов, котик, репосты патриотических стихов и молитв. Ничего. Потом, движимая смутным импульсом, в поиске набрала: «Анна Волкова». Бывшая жена. Максим почти не упоминал о ней, говорил только: «Не сошлись характером».
Страница нашлась. Открытая. Анна была симпатичной блондинкой, на аватарке — улыбка до ушей. Катя пролистала ленту. Кафе, прогулки, новая прическа… И фото, выложенное три месяца назад. Анна на фоне ярко-красного кроссовера. Подпись: «Ножки, наконец-то сменили вам транспорт! Спасибо тому, кто помог!»
Сердце Кати замерло. Она увеличила фото. Машина была свежей модели, в хорошей комплектации. Та самая, о которой полгода назад, за семейным ужином, вздыхала Лидия Петровна: «Ох, и машина же у соседки, вся в зеркалах! А наша Аннушка, помнится, тоже на такой каталась, умница она, разумно жизнь устроила…» Тогда Катя не придала этому значения. Сейчас эти слова обрели зловещий, новый смысл.
Она откинулась на спинку стула, в голове складывался ужасный, почти невероятный пазл. Кредит. Ложь об операции. Бывшая жена с новой машиной. И свекровь, с придыханием вспоминающая эту бывшую.
Что, если деньги ушли не на лечение? Что, если они… ушли Анне? Но за что? И почему Максим молчал? Он что, платил ей? Алименты? Но детей не было. Отступные? За что? Катя поняла, что сидит в полной темноте, только мерцающий экран освещал ее бледное лицо. Она чувствовала себя не обманутой женой, а следователем, наткнувшимся на след огромного, грязного преступления. И самое страшное было то, что главным подозреваемым становился человек, с которым она делила подушку и все эти годы доверяла, как себе. Она выключила компьютер. Спать в этой квартире, пропитанной предательством, было невозможно. Она пошла в спальню, стала механически складывать вещи в спортивную сумку. Уедет. В отель. Куда угодно. И когда она закрывала сумку, ее взгляд упал на ящик тумбочки. Тот самый, где лежал ключ от ее электронной подписи. Ключ, которым Максим воспользовался, чтобы втянуть ее в эту паутину. Она резко дернула ящик. Ключа на привычном месте не было.
Первая ночь в отеле показалась Кате самой длинной в ее жизни. Она лежала на слишком мягком, чужом матрасе и смотрела в темноту на узор теней от уличного фонаря. Мысли кружились по одному и тому же замкнутому кругу: кредит, Максим, Лидия Петровна, красный кроссовер. В ушах звенела тишина, непривычная после домашнего фонового шума — холодильника, соседского телевизора за стеной, дыхания мужа.
Всю ночь она просидела в интернете, пытаясь найти зацепки. Но Анна Волкова была осторожна — фото машины оказалось единственным косвенным доказательством. Ни намека на совместные фото с Максимом, на упоминания о нем. Страница была аккуратной, жизнерадостной и абсолютно непробиваемой.
Под утро, когда за окном посветлело, Катя налила себе холодной воды из мини-бара и присела на подоконник. Глаза горели, но сознание было ясным, почти болезненно острым. Она понимала, что гуглением делу не поможешь. Нужен был человек. И этот человек была Анна.
Но как к ней подступиться? Написать: «Здравствуйте, я жена вашего бывшего, не могли бы вы рассказать, зачем он вам перечислил полмиллиона?» Это звучало как абсурд.
И тут ее взгляд упал на старую кожаную записную книжку, которую она по привычке сунула в сумку. Там были контакты, которые не хранятся в телефоне: сантехник дядя Вася, бывшая коллега, переехавшая в другой город… И пара страниц, вырванных когда-то из ежедневника Максима. Она тогда подумала, что это черновики, и оставила «на всякий случай». Этот «всякий случай» наступил.
На желтоватом листе в линейку, среди цифр и схем, она нашла то, что искала. Несколько номеров телефонов, подписанных его быстрым, угловатым почерком. «Аня», «Аня раб.», «Мама», «Дядя Миша». Сердце екнуло. Она долго смотрела на цифры, приписанные к имени «Аня». Это был риск. Но другого пути не было.
Катя набрала рабочий номер. Было еще рано, но в трубке ответили после второго гудка.
— Отдел логистики, Анна, слушаю вас.
Голос был спокойным, профессиональным, без примеси усталости или раздражения. Катя замерла, не зная, с чего начать.
— Алло?
— Анна, здравствуйте, — наконец выдавила Катя. — Меня зовут Екатерина. Я… я жена Максима Волкова.
На той стороне повисла тишина. Не напряженная, а скорее удивленная.
— Поняла, — сказала Анна наконец. Ее голос потерял профессиональный лоск, стал обыденным. — Чем могу помочь?
— Мне… очень нужно с вами поговорить. Не по телефону. Лично. Это очень важно.
— Насчет Максима?
— Насчет него. И насчет Лидии Петровны. И… возможно, насчет машины.
Катя услышала на том конце короткий, безрадостный смешок.
— Ага, я так и думала, что эта история еще аукнется, — сказала Анна. Голос ее стал усталым. — Хорошо. У меня обед в час. Кафе «У Юры» на Преображенской. Знаете?
— Знаю, — Катя знала. Обычное, недорогое место, где кормят бизнес-ланчами. Без понтов.
— Буду там в час. Узнаете меня.
Связь прервалась. Катя опустила телефон. Руки дрожали, но теперь уже не от гнева, а от нервного ожидания. Она сделала первый шаг в темноту.
В кафе пахло борщом и кофе. Катя пришла на пятнадцать минут раньше и выбрала столик в углу, спиной к стене. Она не хотела, чтобы Анна видела ее волнение. Но когда в дверь вошла женщина в строгом сером пальто, с аккуратной светлой косой, Катя узнала ее сразу. Анна была не такой, как на фото. На лице не было широкой улыбки, а во взгляде читалась глубокая, накопленная усталость. Она оглядела зал, нашла Катю глазами и направилась к ее столику, двигаясь легко и уверенно.
— Екатерина? — спросила она, садясь напротив.
— Катя. Спасибо, что согласились.
— Ну, я догадывалась, о чем речь, — Анна сняла перчатки, не спуская с Кати оценивающего взгляда. — Вы похожи на него. Не внешне. А так… тоже уставшая.
Официантка принесла меню. Анна, не глядя, заказала суп и чай.
— Мне кажется, мы можем не тратить время на предисловия, — начала Анна, когда официантка ушла. — Вы нашли меня, потому что Максим взял кредит, сказал, что на операцию матери, а деньги куда-то испарились. И вы что-то нашли про меня.
Катя кивнула, пораженная ее прямотой.
— Да. И я хочу понять. Я не собираюсь скандалить или обвинять вас. Я хочу понять, что происходит. Я чувствую себя дурочкой, которую обвели вокруг пальца. И мне кажется, вы через это уже проходили.
Анна усмехнулась, и в этой усмешке была горечь.
— О, да. Я прошла. И вышла, еле живая. И знаете что, Катя? Мне вас искренне жаль. Потому что я вас узнаю. Этот взгляд. Эта попытка все анализировать, все понять логически. Но с ней, с Лидией Петровной, логика не работает.
— Она… Она действительно такая? — тихо спросила Катя.
— Какая? Любящая мать? — Анна фыркнула. — Она — полководец. А мы с тобой, все, кто рядом с ее сыном, — просто ресурсы для ее армии. Ее армии под названием «сыночек». Ты для нее не жена. Ты угроза. Конкурент за влияние, за время, за деньги. А деньги, между прочим, она считает семейными, то есть — его. А значит, своими.
Суп принесли. Анна стала есть медленно, без аппетита, как будто выполняла необходимую процедуру.
— Наш брак рухнул из-за нее, — продолжала она, глядя в тарелку. — По мелочам. Постоянные звонки, советы, приезды без предупреждения. Сначала Максим пытался защищать меня, потом просто устал. А потом… потом была история с деньгами. За полгода до развода она приехала к нам, вся в слезах. Сердце, говорила, отказывает. Нужна срочная дорогая процедура в Москве. Сумма была неподъемная. Но Максим, конечно, кинулся спасать. Мы тогда вложили все, что отложили на ипотеку. Продали мою машину, кстати.
Катя застыла, кусок хлеба замер у ее губ.
— И что? Была операция?
— А как ты думаешь? — Анна подняла на нее горькие глаза. — Конечно, нет. Через месяц она «чудесно поправилась». А деньги… деньги растворились. На «лекарства», на «реабилитацию». Когда я потребовала объяснений, Максим сказал, что я бессердечная скотина. А она взяла меня за руку и сказала: «Деточка, семейное — оно общее. Ты же не жалеешь для семьи?» Я тогда впервые поняла, что мы с Максимом — не семья. Семья — это он и она. А я так, временная замена.
Катя молчала. История звучала до жути знакомо.
— А потом, уже после развода, — Анна отпила чай, — она мне позвонила. Сказала, что я хорошая девочка и чтобы я не злилась на Максима. Что у нее для меня есть «компенсация за моральный ущерб». И предложила купить мне машину. Я сначала не поверила. Но потом… потом подумала, что это хотя бы какая-то справедливость. Деньги-то были мои тоже. Я согласилась. И Максим, по ее поручению, видимо, перевел мне сумму. Наверное, так он откупался от чувства вины. Знаешь, как она это обставила? «Максимка, ты должен помочь Ане, мы же ее обидели, она столько для семьи сделала». Вечная благодетельница.
— Значит, этот кредит… Он на самом деле на машину тебе? — спросила Катя, чувствуя, как в голове складывается еще один кусочек пазла.
— Похоже на то, — вздохнула Анна. — Я не знала про кредит. Думала, он копит или берет из своих. Но если он взял кредит и сказал тебе про операцию… то да. Это ее почерк. Одно вранье прикрыть другим. Создать ситуацию, где он — герой, спасающий мать, а ты — стерва, если против. Классика.
Катя закрыла глаза. Теперь все было на своих местах. Ложь, манипуляция, перекладывание денег. Но оставался один вопрос.
— Анна, ты ничего не знаешь про дом в деревне? В Никольском?
Анна отложила ложку. Ее лицо стало серьезным, почти строгим.
— Дом? Дом, который принадлежит Лидии Петровне?
— Да. Максим говорил, что это старая развалюха.
— Старая развалюха? — Анна снова усмехнулась, но беззвучно. — Милая, этот дом и пять гектаров земли вокруг него — это золотое дно. Рядом строят трассу, через год там земля взлетит в цене в десятки раз. Об этом все местные знают.
Катя почувствовала, как у нее перехватило дыхание.
— Но Максим говорил…
— Максим, скорее всего, и сам не в курсе всей правды. Или делает вид. Дом этот купил его отец, Сергей Иванович, незадолго до смерти. Вложил все свои сбережения. Оформил, по глупости или по доверию, на жену. Но при свидетелях сказал, что покупает это для сына. Чтобы у него был тыл, капитал. После смерти отца Лидия Петровна стала полновластной хозяйкой. И я уверена, — Анна наклонилась через стол, понизив голос, — что она уже оформила его на кого-то другого. На своего брата, на племянника. На кого угодно, лишь бы не на Максима напрямую. Потому что Максим — это она. А ты — нет. И ты не получишь ни клочка.
Катя сидела, не двигаясь. Картина была ужасающей в своей законченности. Манипуляция деньгами, чувствами, будущим. Целая жизнь, построенная на лжи и контроле.
— Почему ты мне все это рассказываешь? — тихо спросила Катя.
— Потому что я была на твоем месте, — так же тихо ответила Анна. — И мне никто не помог. И я ненавидела себя за то, что не нашла сил бороться раньше. И потом… мне жаль Максима. Он не злодей. Он — заложник. И он сломается под этим грузом. Уверена, уже ломается.
Она открыла сумочку, достала визитку и положила ее на стол перед Катей.
— Это моя подруга. Она работает в нотариальной конторе. У них есть доступ к реестру. Если хочешь знать наверняка, проверь, на кого сейчас записан тот дом. Это стоит недорого, но дает ясность. А с ясностью уже можно что-то решать.
Анна встала, накинула пальто.
— Удачи тебе, Катя. И береги себя. В этой войне нет победителей. Есть только уставшие и раздавленные.
Она повернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Катя смотрела ей вслед, сжимая в руке тонкую карточку. Визитка была теплой от чужого тепла. Теперь у нее было не только подозрение, но и оружие. И имя нотариуса, который мог подтвердить самую страшную ее догадку.
Звонок в нотариальную контору был коротким и деловым. Подруга Анны, женщина по имени Ирина, выслушала Катю без лишних вопросов. Видимо, Анна ее уже предупредила. Через два часа на электронную почту Кати пришла выписка из единого государственного реестра прав на недвижимое имущество. Открывать файл Катя боялась, как будто там могла быть бомба замедленного действия.
Она сидела в номере отеля, палец замер над клавишей мыши. Сейчас она узнает окончательную правду. Ту, после которой возврата к прежней жизни уже не будет. Она щелкнула.
Документ был сухим и беспристрастным. Кадастровый номер, адрес: село Никольское, дом 15. Имена. Прежний собственник: Волкова Лидия Петровна. Дата прекращения права: шесть месяцев назад. Новый собственник: Волков Михаил Сергеевич.
Катя прочитала это имя несколько раз. Михаил Сергеевич. Дядя Миша. Брат Максима, но не родной, двоюродный. Тот самый «неудачник Миша», который вечно менял работы, вечно был в долгах и которого вся семья, в основном Максим, по словам Лидии Петровны, «спасал от полной пропасти». Пьяница, но безобидный. Идеальная марионетка.
Значит, Анна была права. Дом, земля, перспективный актив, выведен на подставное, но полностью контролируемое лицо. Теперь все было ясно. План Лидии Петровны был прост и жесток: уйти, оставив сыну ощущение долга и вины, а реальный капитал — под своим, даже посмертным, контролем. Катя как чужак не должна была получить ничего. Даже через мужа.
Она закрыла ноутбук. Теперь нужно было действовать. Она собрала вещи, оплатила номер и поехала домой. Не потому, что хотела возвращаться, а потому, что должна была закончить начатое. Ей нужны были документы, некоторые ее вещи. И последний разговор.
В квартире пахло затхлостью, как в помещении, где долго не открывали окна. Максим сидел на кухне за столом, перед ним стояла кружка с холодным чаем. Он выглядел ужасно: небритый, с красными, впалыми глазами. Увидев ее, он не удивился, только вздрогнул, как будто ждал удара.
— Катя, — голос его был хриплым. — Я… Я пытался тебе дозвониться.
— Я знаю, — коротко бросила она, проходя в спальню. Она слышала, как он встал и пошел за ней.
— Послушай, пожалуйста. Давай поговорим. Я все уладил. Я договорился о реструктуризации кредита. Я буду платить сам. Ты не должна ни копейки. Я все беру на себя.
Катя молча открыла шкаф, достала большую сумку и начала складывать в нее белье, свитера, деловые костюмы. Действовала методично, не глядя на него.
— Катя, пожалуйста, посмотри на меня! — в его голосе послышалась мольба. — Я был ослом. Тупым, слепым ослом. Я все испортил. Но я исправлю. Я поклянусь. Давай начнем сначала.
Она закрыла молнию на сумке и наконец повернулась к нему.
— «Уладил», — повторила она его слово, растягивая его. — Это как? Ты договорился, что будешь двадцать лет отдавать банку за машину своей бывшей жены? Это твое «уладил»?
Максим побледнел. Он отступил на шаг, будто от физического толчка.
— Откуда ты… — начал он и замолчал.
— Откуда я знаю? Я поговорила с Анной. Милой, душевной Аней. Которая рассказала мне прекрасную историю о том, как ваша мама сначала развела ее на деньги, а потом, уже после развода, в виде «компенсации» подарила ей новую машину. На деньги, которые ты, мой любимый муж, взял в кредит, подделав мою подпись. Красиво, да?
Она видела, как по его лицу ползет краска стыда. Он не отрицал. Он просто стоял, опустив голову, как побитая собака.
— И знаешь, что самое интересное? — Катя шагнула к нему. — Я проверила дом. Тот самый, в Никольском. Ты знаешь, на кого он записан сейчас?
Максим медленно поднял на нее глаза. В них не было неведения. Была тяжелая, невыносимая усталость и… знание.
— На кого? — глухо спросил он.
— На дядю Мишу. На нашего вечного «неудачника». На шесть месяцев назад. Ровно тогда, когда ты брал кредит. Интересное совпадение, правда?
Он молчал. Молчал так долго, что Катя уже хотела кричать, трясти его. Но потом он тихо, почти шепотом, сказал:
— Я знал.
Вот они, слова, которых она бессознательно ждала и которых боялась больше всего.
— Что? — выдохнула она.
— Я знал, — повторил он громче, поднимая голову. Его лицо исказила гримаса боли. — Я знал про дом. Я знал, что она его переоформляет. Я знал, что денег на операцию не было. Я знал все, Катя! Понимаешь? Все!
Он закричал последние слова, и этот крик сорвался в надрывный, непродуктивный кашель. Он схватился за косяк двери, чтобы не упасть.
Катя смотрела на него, ошеломленная. В ее сценарии он был обманутым, слабым, но не соучастником. А он… он знал.
— Как? — прошептала она. — Как ты мог знать и молчать? Как ты мог брать кредит, врать мне, зная, что это все вранье?
Максим сполз по косяку на пол, уткнувшись головой в колени. Его плечи тряслись. Когда он заговорил, голос был приглушенным, искаженным.
— Ты думаешь, я слепой? Я знаю, какая она. Я знал всегда. Но она… она моя мать. Она одна подняла меня, когда отец умер. Она выбивалась из сил, чтобы я учился, чтобы у меня было все. Она говорила: «Все это для тебя, сынок. Этот дом — твой. Все, что у меня есть, — твое». И я верил. Я верил, что это любовь. А это… это была собственность. Я был ее главной собственностью.
Он поднял заплаканное лицо. В его глазах стояла такая бездонная мука, что Катя невольно отвела взгляд.
— А потом ты появилась. И я стал ускользать. И она это почувствовала. И началась война. Тонкая, тихая. Где я всегда оказывался виноватым. Где я должен был выбирать. И я… я всегда выбирал ее. Потому что я боялся. Боялся ее слез, ее обид, ее фразы: «Я для тебя всю жизнь положила, а ты…» Это как капля, точащая камень. Год за годом.
— Но почему кредит? — спросила Катя, все еще не в силах понять. — Если ты знал, что это развод?
— Потому что это был ультиматум! — он ударил кулаком по полу. — «Или ты помогаешь Ане, это твой долг, ты ее обидел, или я… я не знаю, что с собой сделаю». А потом: «Мне нужны деньги на операцию. Настоящую операцию». И я сломался. Я подумал: ладно. Закрою этот долг перед Аней. Закрою долг перед матерью. Возьму кредит, отдам, и все. И мы с тобой начнем с чистого листа. А она… она сказала, что переоформит дом на меня сразу, как только поправится. Я знал, что это ложь. Но я так хотел в это поверить…
Он замолчал, переводя дух.
— Этот кредит… — продолжил он, и голос его стал совсем плоским, безжизненным, — он не только на машину для Ани. Он… он на ее, матери, похороны. У нее на самом деле рак. Последняя стадия. Врачи дали полгода, год. И она хочет уйти «красиво». Не в больнице. А «как положено». Чтобы были деньги на все: на ритуальные услуги, на поминки в хорошем ресторане, на памятник из гранита… Чтобы люди сказали: «Какой сын, как все достойно организовал». И чтобы после нее мне осталась эта земля, но так, чтобы ты не прикоснулась. Чтобы контроль остался у нее, даже из могилы. Она ненавидит тебя за твою независимость. За то, что ты не боишься ее. А я… я просто пытался быть хорошим сыном. И стал плохим мужем. И просто несчастным человеком.
Он закончил и закрыл лицо руками. В комнате стояла тишина, нарушаемая только его прерывистым дыханием.
Катя смотрела на этого сломленного мужчину, своего мужа, и ждала, когда в душе проснется что-то: жалость, гнев, желание обнять. Но там была только ледяная, беззвучная пустота. Как в выгоревшем после пожара доме, где остался только пепел и остовы стен. Он признался во всем. Он знал. Он был не жертвой, а соучастником своего же уничтожения. И ее — тоже. Он выбрал путь наименьшего сопротивления, путь лжи, и затянул ее в эту трясину, даже не спросив. Она взяла свою сумку и маленькую коробку с документами, которую приготовила заранее.
— Катя… — он протянул к ней руку, не открывая лица.
— Я ухожу, Максим, — сказала она тихо. Ее голос звучал чужим и очень далеким. — Куда — не знаю. Не звони. Не ищи. Когда будешь готов говорить не о долгах и не о матери, а о нас… Если будешь готов когда-нибудь… найдешь меня.
Она повернулась и вышла из спальни, прошла через гостиную, где еще витал призрак их вчерашнего скандала, и вышла в подъезд. Дверь закрылась с тихим щелчком, который поставил точку в шести годах совместной жизни. Не громкий хлопок, а именно тихий, окончательный щелчок.
А он так и остался сидеть на полу в опустевшей спальне, в центре паутины, которую сплела его мать и в которой он добровольно позволил себя запутать.
Съемная квартира оказалась однообразно-стерильной: бежевые стены, безликая мебель из светлого дерева, два олеографических пейзажа в тонких рамках. Ничего лишнего, ничего своего. Именно это Катя и хотела — чистый лист, пустота, где не нужно было ни с чем бороться, ничего отстаивать.
Первые дни прошли в онемении. Она ходила на работу, выполняла задачи с механической точностью, вечером возвращалась в эту тихую коробку, заказывала еду на дом и смотрела в потолок. Мысли текли вяло, как густой сироп. Она не плакала. Слезы, казалось, высохли навсегда где-то там, в прошлой жизни. Оставалось только тихое, всепоглощающее усталость и чувство, будто ее внутренности аккуратно вынули, оставив лишь оболочку.
Она достала из коробки несколько книг и поставила их на полку, но это не помогло. Вещи не цеплялись за эту гладкую поверхность чужой жизни. Единственным признаком ее присутствия был ноутбук, всегда открытый на столе, и стопка свежих документов от юриста. Она методично собирала бумаги для развода. Это было следующим логическим шагом.
И вот в один из таких вечеров, когда за окном уже сгущались ранние ноябрьские сумерки, раздался звонок в дверь. Не в домофон, а именно в дверь. Резкий, настойчивый. Катя нахмурилась. Никто, кроме коллеги, которому она отдала ключ для экстренных случаев, не знал ее нового адреса. Максим? Нет, он бы позвонил. Он не решался даже на смс.
Она подошла к двери, посмотрела в глазок. И замерла. За дверью стояла Лидия Петровна.
Катя не сразу узнала ее. Женщина на площадке была невероятно худа, почти прозрачна. Черное пальто висело на ней, как на вешалке. Лицо, всегда полное и румяное, осунулось, обнажив острые скулы и крупный, властный нос. Только глаза горели тем же стальным, немигающим огнем. Седая прядь выбилась из-под темного платка. Она не звонила в домофон — видимо, вошла за кем-то. И теперь ждала.
Инстинкт велел не открывать. Сделать вид, что дома никого нет. Но что-то другое, холодное и выжженное, заставило Катя медленно повернуть ключ. Она отступила на шаг, впуская в квартиру сквозняк холодного воздуха и запах дешевых духов, смешанный с лекарственной горечью.
Лидия Петровна вошла без приглашения. Ее взгляд быстро, оценивающе скользнул по стенам, по голым полкам, по Кате в спортивных штанах и простой футболке.
— Нашла где гнездиться, — сказала она без предисловий, и голос ее был сухим, как осенняя листва. — Убогонько.
— Что вам нужно, Лидия Петровна? — спросила Катя, не двигаясь с места. Она не предложила сесть, не предложила чаю.
— Мне? — свекровь усмехнулась, и это было страшное, беззубое движение губ. — Мне нужно, чтобы ты наконец оставила моего сына в покое. Ты его добиваешь. Он ни есть, ни пить не может. Только и смотрит в одну точку.
— Я его не трогаю, — холодно ответила Катя. — Я ушла. Это то, чего вы хотели, разве нет?
— Я хотела, чтобы в семье был порядок! — голос Лидии Петровны зазвенел, но она тут же взяла себя в руки, перешла на привычный, удушающе-жалостливый тон. — Катюша, он же мой мальчик. Он без тебя пропадет. Ты вернись, милая. Прости его. Он же из-за меня, дурак, все наделал. Я уже все ему объяснила, он все понял. Мы будем как одна семья.
Катя смотрела на эту игру, и у нее не было больше сил на гнев. Только глубокая, леденящая усталость.
— Вы пришли меня уговаривать вернуться? С такими словами? «Убогонько»? Это ваша стратегия?
Маска соскользнула мгновенно. Жалость испарилась из глаз, остался только голый, холодный металл.
— Стратегия? — повторила Лидия Петровна, и ее губы искривились. — Ты все через свою работу, через свои стратегии меряешь. Семья — это не стратегия. Семья — это жертва. Ты на нее не способна. Ты — потребитель. Ты пришла и забрала часть того, что принадлежит мне. Мое время с сыном. Его внимание. Его деньги.
— Его деньги? — Катя не выдержала и рассмеялась коротким, сухим смешком. — Вы про кредит? Про дом? Вы все просчитали, да? Вывести активы, залезть в долги, а виноватой оставить меня. Потому что я не хочу играть по вашим правилам. Не хочу быть ресурсом, как вы выразились.
Лидия Петровна не моргнула. Она знала, что Катя общалась с Анной. Это не было для нее новостью.
— Ресурсом? Он мой сын. Все, что у него есть — это моя кровь, мои нервы, моя жизнь, в него вложенная. И все, что будет, — должно остаться в семье. В настоящей семье. А ты кто? Так, ветер. Подула и уйдешь. Он останется со мной. Потому что я — его корни. А ты — так, временное явление. Пыль на ботинке.
Катя слушала эту тираду и вдруг с абсолютной ясностью поняла суть этого человека. Это была не любовь. Это была патологическая собственность, возведенная в абсолют и прикрытая словом «семья». Любой, кто посягал на эту собственность, объявлялся врагом. Анна, она… Любая следующая.
— Вы больны, Лидия Петровна, — тихо сказала Катя. — И речь не только про рак.
Свекровь вздрогнула, как от пощечины. Значит, Максим рассказал. На секунду в ее глазах мелькнуло что-то дикое, испуганное, но она тут же подавила это.
— Да, больна, — прошипела она. — И умру скоро. И он будет приходить на мою могилу. И вспоминать, как мамочка его любила. А ты… ты будешь далеко. Или с кем-то другим. И забудешь. Потому что у тебя нет корней. У тебя только амбиции. Холодные и пустые.
Она повернулась и взялась за ручку двери. Казалось, этот визит вытянул из нее последние силы, но ее спина была по-прежнему неестественно прямой.
— Он не пойдет за тобой, — бросила она уже в дверной проем, не оборачиваясь. — Он боится остаться один. А я… я всегда с ним. Даже когда меня не будет. Ты проиграла, Катенька. Ты просто еще не поняла этого.
Дверь закрылась. Катя стояла посреди пустой, безликой гостиной, слушая, как затихают шаги на лестничной клетке. В воздухе висел тот самый смешанный запах духов и лекарств, словно призрак.
И странное дело — после этих слов, полных яда и торжества, в Кате не проснулась ни злость, ни желание спорить. Наоборот. Ей стало спокойно. Пусто, но спокойно.
Лидия Петровна была права только в одном: у Кати не было этих корней, этой душащей, всепоглощающей связи. И теперь Катя понимала, что это не недостаток. Это было спасение. Она была свободна. Свободна от этой извращенной игры в жертвенность, от долгов, которые не брала, от дома, который никогда не будет ее, от любви, которая на поверку оказалась формой рабства. Она подошла к столу, взглянула на документы от юриста. Распад формального союза. Всего лишь бумага. Главный развод, развод с этой системой ценностей, с этой больной вселенной, уже произошел. Здесь и сейчас, в этой убогой съемной квартире, под безликими пейзажами. Она не проиграла. Она просто вышла из игры, правила которой считала бесчеловечными. И впервые за многие дни Катя глубоко, полной грудью вдохнула. Воздух был холодным и чистым.
Они встретились в том же самом кафе «У Юры», где Катя разговаривала с Анной. Символично, подумала она, делая заказ на той же стойке. Полный круг. Только теперь она была не растерянной и разгневанной женой, а спокойной, почти отстраненной женщиной с папкой документов в руках. Ей было не страшно. Было пусто.
Максим пришел раньше и сидел у того же углового столика. За неделю он изменился еще сильнее. Казалось, он сжался, стал меньше. Одетый в темную, куртку, он нервно мял в руках бумажную салфетку. Когда он увидел Катю, в его глазах мелькнула слабая, почти детская надежда. Она погасила ее одним взглядом.
Она села напротив, не снимая пальто. Положила папку на стол между ними.
— Спасибо, что пришел, — сказала она ровно. — Я не хотела вызывать тебя домой или в офис. Здесь нейтрально.
— Катя… как ты? — спросил он, и голос его дрогнул.
— Живу. Работаю. Это не важно. — Она открыла папку. — Я принесла тебе документы.
Он посмотрел на бумаги, как на обвинительный акт.
— Катя, подожди. Давай не будем торопиться. Я все обдумал. Я готов… готов уйти от матери. Снять квартиру. Мы можем начать все сначала. Без лжи, без долгов. Я найду, как заработать, я…
— Максим, — она мягко, но твердо перебила его. — Нет «мы». Точка уже поставлена. Я принесла тебе документы на развод. Все готово. Останется только подписать и подать в загс.
Он откинулся на спинку стула, будто получив удар в грудь. Надежда в его глазах погасла, уступив место тупой, бездонной покорности. Он этого ждал, но все равно не был готов.
— Я понимаю, — прошептал он.
— И это еще не все, — Катя достала из папки еще два документа и положила их поверх заявления о разводе. — Вот это — расписка. В ней указано, что я прощаю тебе и отказываюсь от претензий на половину долга по тому самому кредиту. Это оформлено юридически грамотно. Ты проверишь у своего адвоката. Это значит, что кредит в пятьсот тысяч — теперь полностью твоя ответственность. Твоя и твоей матери.
Он уставился на бумагу, не понимая.
— А это, — она положила рядом тонкий бланк банковского перевода, — чек. На триста тысяч рублей.
Максим резко поднял на нее глаза, полные непонимания и стыда.
— Что? Нет… Я не могу… Я не возьму твои деньги!
— Это не для тебя, — сказала Катя, и ее голос оставался кристально чистым, без единой эмоциональной ноты. — И уж тем более не для нее. Это — цена моей свободы. Ты заплатишь самый страшный из своих долгов — материнский. Я не хочу его делить. Не хочу чувствовать, что хоть одна копейка из моей жизни ушла на обслуживание этой… этой истории. Я ухожу. Окончательно. И этими деньгами ты закроешь значительную часть кредита, отдашь Ане остаток, если совесть когда-нибудь проснется. А этот дом, эта земля в Никольском… Борись с братцем сам. Выясняй, куда делись деньги от продажи старого дома. Мне всё равно.
Он сидел, открыв рот, не в силах вымолвить ни слова. Он ждал слез, упреков, может быть, даже истерики. Ждал борьбы. Но не этого. Не этого холодного, королевского жеста, который был одновременно и милостью, и самым страшным приговором. Она не прощала. Она откупалась.
— Ты… ты отдаешь свои сбережения? «Подушку»? — наконец выдавил он.
— Да. Потому что сейчас моя главная «подушка безопасности» — это отсутствие вас в моей жизни. И она стоит этих денег. Я куплю себе другую. Сама.
Она отодвинула от себя чашку с недопитым кофе.
— Я не буду тебя ненавидеть, Максим. Это слишком большая трата сил. Ты — несчастный человек, который сделал несчастным и меня. Но я вижу, откуда растут ноги. И я не хочу больше быть частью этой системы. Ты сделал свой выбор много лет назад, когда впервые промолчал, когда впервые предпочел ложь ради спокойствия. Я делаю свой выбор сейчас. Быть хорошим сыном — не значит быть плохим мужем. Ты не смог этого понять. И теперь мы оба свободны. Ты — нести свой крест. Я — идти своей дорогой.
Она встала, застегнула пальто.
— Документы и чек у тебя. Сделай с ними, что считаешь нужным. Мой юрист будет ждать твоего звонка по поводу развода. Больше нам встречаться не стоит.
Он смотрел на нее снизу вверх, и по его щеке медленно, против воли, скатилась слеза. Он даже не заметил.
— Катя… прости меня, — хрипло выдохнул он.
Она на секунду задержалась у стола, глядя на него — этого сломленного, потерянного мужчину, который когда-то был ее любовью, ее опорой, ее домом.
— Я уже всё сказала, — тихо произнесла она. И повернулась, чтобы уйти.
— Я любил тебя! — крикнул он ей вслед, и несколько человек в кафе обернулись. — По-настоящему!
Катя остановилась у выхода, не оборачиваясь. Ее рука уже лежала на дверной ручке.
— Может быть, — сказала она так тихо, что он, возможно, и не расслышал. — Но твоей любви на всех не хватило. Ее сожрали еще до меня.
И она вышла на улицу, в холодный, пронизывающий ветер. Она не оглянулась ни разу. Она шла прямо, дыша полной грудью, и чувствовала, как с каждым шагом с ее плеч падает невидимый, давящий груз. Груз чужих долгов, чужих ожиданий, чужих манипуляций.
Она только что отдала почти все свои деньги. Но впервые за многие годы она чувствовала себя по-настоящему богатой. Богатой своей свободой. Свободой, которую она только что выкупила по самой высокой цене, какую могла себе позволить. И это того стоило.
В кармане пальто зазвонил телефон. Она посмотрела на экран. Коллега по новому проекту. Она провела пальцем по экрану, поднесла трубку к уху.
— Да, Игорь, слушаю вас. По поводу чертежей? Да, я свободна, могу встретиться через час. Отлично. До встречи.
Голос ее звучал уверенно, ясно, по-деловому. Впереди была работа, новый проект, новая жизнь. Пустая, как та съемная квартира, но ее. Только ее. И это было главное.
Год спустя.
Солнечный луч, упрямый и яркий, пробивался сквозь почти невесомые рулонные шторы и ложился на поверхность нового, идеально гладкого рабочего стола. Катя провела ладонью по прохладному дереву, чувствуя его текстуру. Этот стол она выбирала долго, примеряясь не только к размеру лоджии, превращенной в кабинет, но и к своему новому внутреннему состоянию. Он был простым, без вычурного декора, но абсолютно ее.
Квартира была небольшой, двушкой в новом, еще пахнущем стройкой районе. Ипотека. Двадцать пять лет. Раньше эти цифры повергли бы ее в ужас, ввергли в бесконечные расчеты и поиски подвоха. Теперь она просто платила каждый месяц, смотря на квитанцию со странным чувством спокойной ответственности. Это был ее долг. Только ее. И за этими цифрами стояли не чужие манипуляции, а ее выбор, ее стены, ее будущее.
Она закрыла ноутбук, завершив рабочий день. Новый проект — логистика для сети небольших кафе — был сложным, но вдохновляющим. Ее ценили. Она выросла. Иногда, по вечерам, она думала о том, что благодарна Максиму за один урок: больше никогда не растворяться, не доверять слепо, не считать чужую жизнь своей. Это была жестокая благодарность, но искренняя.
С мобильного телефона, который она сменила полгода назад, пришло уведомление. Обычная рассылка. Иногда, по старой памяти, она заглядывала в старые аккаунты в социальных сетях, которые почти не вела. Не из желания узнать что-то, а скорее из привычки к анализу, к завершенности картины.
Она открыла одну из таких страниц. Не свою. Его страницу. Она не искала ее специально, она просто была в списке «возможно, вы знакомы». Максим почти не выкладывал ничего. Но три месяца назад появилось одно фото.
Она увеличила его. Снимок был сделан, видимо, наспех, камерой телефона. Заснеженное поле, серое небо. На переднем плане — угрюмый, почерневший от непогоды каркас дома. Доски, балки, сиротливо торчащие в промозглом воздухе. Никаких признаков строительства, только этот скелет, одиноко стоящий на краю света. Ни подписи, ни хештегов. Только геометка: село Никольское.
Катя долго смотрела на это изображение. Она не чувствовала ни боли, ни злорадства. Только тихую, бесконечно глубокую печаль. Он строил. Тот самый дом, о котором они когда-то, в самом начале, мечтали вполголоса, лежа в темноте и строя воздушные замки. «У нас будет свой дом, — говорил он, обнимая ее. — С большими окнами, чтобы солнца было много. И ты будешь пить кофе на террасе». Теперь он строил его один. Не для жизни. Для чего-то другого. Для искупления? Для памяти? Чтобы зацементировать в этом каркасе всю свою вину, усталость и долг?
Она вышла из аккаунта. Еще одним движением пальца нашла страницу Анны. Там было новое фото. Анна в яркой куртке, в горах, смеющаяся. Подпись: «Новые высоты, новые маршруты». Катя улыбнулась про себя. Хорошо. Кто-то из них троих нашел в себе силы не просто выжить, а жить дальше.
Она подошла к большому окну в гостиной. Напротив, через узкую улицу, светились окна других таких же новеньких домов. В одном из них, на том же этаже, разворачивалась привычная картина. Женщина накрывала на стол, мальчик лет пяти бегал вокруг, размахивая игрушечным самолетом. К ним подошел мужчина, вернувшийся с работы, снял куртку, подхватил мальчика на руки и закружил. Даже через расстояние и стекло была видна эта обычная, шумная, теплая жизнь.
Катя вздохнула. В ее вздохе не было тоски по чужому уюту. Была легкая, почти невесомая грусть — как память о давно прошедшем дожде. И огромное, завоеванное ценою крови, нервов и трехсот тысяч рублей, спокойствие.
Она была дома. В доме, который строился не из бревен и балок, а из ее решений, ее работы, ее тишины. И этот дом был крепок. В нем не было призраков. Только она, открытое окно в будущее и чистый, никем не занятый свет заката, ложившийся на ее новый, идеально гладкий стол.