26 декабря 1991 года Советский Союз перестал существовать. Завтра нас ждет очередная годовщина этого события и это – хороший повод попробовать понять: как была устроена та система?
Я хочу порассуждать о науке и бизнесе с позиции человека, который родился в СССР и застал переход от одной экономической системы к другой. Это не попытка «вынести приговор» прошлому и не желание идеализировать его. Это – попытка понять, что в той модели было сильным, что оказалось слабым, и почему сегодня мы все еще живем внутри последствий того перехода.
1991-й: когда взрослые не знают, что будет завтра
В 1991 году я плохо понимал, что происходит, но очень хорошо чувствовал тревогу взрослых. Люди вокруг выглядели растерянными: деньги со сберегательных счетов пропали, когда будет зарплата (и будет ли она вообще) – не ясно, что делать дальше – не понятно. Ответов на эти вопросы не было, как и ответа на главный вопрос: как так получилось? СССР – это первый человек в космосе, первый спутник, мощная военная техника, автомат Калашникова, талантливые инженеры и… в один миг все это словно исчезло.
Став старше я много думал об этом уже как предприниматель, живущий в рыночной экономике.
Логика СССР: ставка на образование и инженеров
СССР был страной с плановой экономикой, где образование занимало особое место. Не даром же советские школы и ВУЗы многие и сегодня считают одними из лучших. Все было просто и понятно: чем лучше у тебя образование – тем выше должность и, соответственно, зарплата. Существовала четкая иерархия – то, что сегодня назвали бы грейдами: кандидат физико-математических или технических наук (да и вообще кандидат наук) получал зарплату выше, чем специалист без ученой степени, поэтому было логично и выгодно стремиться в аспирантуру и защищать диссертацию (в отличие от того, как часто это выглядит сейчас).
Государство четко обозначило свои приоритеты: в стратегических отраслях существовали особые условия для работы, которые тоже делали ее более выгодной. Так, например, для работников атомных станций и предприятий, связанных с радиацией, был предусмотрен сокращенный рабочий день, увеличенный отпуск, различные льготы… Это была осознанная инвестиция в людей, от которых зависела безопасность и технологическая самостоятельность страны.
Ответ на вопрос, почему в СССР так много внимания уделялось образованию, науке и инженерии, на самом деле довольно простой. Страна была во многом изолирована и не могла рассчитывать на внешний рынок, как на источник технологий. Все: от автомобилей и станков до электроники, приборов и элементной базы важно было создавать на своей территории. Да, отечественные автомобили были менее удобными, магнитофоны – менее красивыми, бытовая техника – менее изящной, но все это БЫЛО и было своим. И за созданием каждого такого продукта крылась огромная работа: проектирование, расчеты, испытания, производство, обучение кадров. Такая модель требовала колоссального количества высокообразованных людей. Инженеры, физики, химики, технологи были не побочным элементом экономики, а ее фундаментом. И речь не только об электронике или оборонке, в СССР практически каждая отрасль строилась по принципу: от базовых знаний к сложным системам.
В этом смысле СССР действительно создал мощный интеллектуальный задел. Фундамент был выстроен, хоть он и был тяжелым и громоздким, но он был.
Как развал СССР все изменил и почему предприятия оказались «не готовы»
Когда в 1991 году началась вся эта катавасия – путчи, смена власти, – я был еще слишком мал, чтобы понимать детали. Но если бы меня попросили сегодня описать происходящее тогда в экономике одной метафорой, то я бы сказал что это была разгерметизация. Долгое время существовал условный вакуум: закрытый рынок, дефицит, ограниченный выбор. И вдруг резкое открытие границ. Потоки товаров из Европы, Америки, Китая, Японии хлынули в страну и это изменило все. Вместе с товарами пришли и новые правила игры.
Советские предприятия оказались не готовы к смене парадигмы. Проблема была не в том, что советские инженеры были хуже или глупее, просто они десятилетиями работали в стране, которая жила по другим законам. В плановой системе не существовало рыночной конкуренции в привычном смысле: у тебя есть задача произвести заданный объем продукции, себестоимость и маркетинг не важны. Когда же на рынок пришли компании, уже знакомые с понятием конкуренции, умеющие оптимизировать расходы, работать с брендом, продавать не просто продукт, а образ и ощущение качества разница стала очевидна. Причем часто оказывалось, что новая продукция не была лучше по сути, но ее умели подать так, что она выглядела лучше. Особенно это заметно в продуктах питания: сегодняшняя красивая упаковка далеко не всегда означает более качественное содержание.
Так советские предприятия попали в ситуацию, когда нужно было учиться играть в совершенно новую игру на ходу – без подготовки и без времени на адаптацию.
В итоге получилось, что сильные инженеры, физики и другие специалисты в стране были, но предприятия, куда раньше распределялись эти специалисты, оказались неконкурентоспособными или исчезли. Инженерам просто некуда было идти. В итоге, кто-то уехал в другие страны; кто-то ушел работать не по специальности; кто-то – запустил свой бизнес… Интеллектуальный капитал, созданный десятилетиями, оказался плохо встроен в новую экономическую реальность.
«Дикий капитализм» и взросление рынка
После распада СССР страна быстро вошла в период того, что принято называть «диким капитализмом». Рынки, палатки, ларьки, челночная торговля стали естественной реакцией общества, которое внезапно оказалось в рыночной среде без опыта жизни в ней. Если посмотреть на историю Европы и США, можно увидеть, что похожий этап у них был примерно 200 лет назад и длился 20–30 лет. Мы же прошли его в более сжатые сроки. Вскоре, рынок начал взрослеть и укрупняться, маленькие магазины стали исчезать, на их место пришли сетевые игроки, начались процессы оптимизации, централизации, автоматизации… Заниматься классическим «купи-продай», как это было в 90-е, стало практически невозможно, а конкурировать с крупными сетями без масштаба и ресурсов – бессмысленно. Отдельную роль сыграли маркетплейсы. Для многих предпринимателей они стали вторым дыханием: заказал товар в Китае, доработал, упаковал и продал. Но и здесь быстро сработал тот же закон рынка: чем ниже порог входа, тем быстрее растет конкуренция. Сегодня она там почти экспоненциальная.
А вот наукоемким отраслям не повезло: здесь появился парадокс. С одной стороны, научный потенциал и бэкграунд есть. С другой – понимания, как превратить научный капитал в деньги, нет. Крупные международные компании превращают знания в «черные ящики»: например, в моей сфере – в производстве поточных рентгено-флуоресцентные анализаторов – я за годы не встречал ни одной научной публикации от компаний вроде Metso Outotec или Thermo Fisher Scientific, хотя они десятилетиями работают в этой области. Им это просто не нужно: продукт продается, технологии защищены, научный капитал закрыт.
Это разительно отличается от советской модели, где существовала поддерживаемая научная среда: публикации, обмен наработками, свободное обсуждение результатов. Плановая экономика снимала необходимость постоянно защищать ноу-хау и выбивать инвестиции – все было иначе!
Я уже говорил, что во время моей учебы в ВУЗе мне не хватало понимания, как монетизировать знания. Что делать, если ты не хочешь идти работать в крупную корпорацию, а хочешь создать продукт, запустить стартап, сделать что-то свое – наукоемкое и технологичное? Кто этому учит? Где живые примеры? Кто показывает, что такой путь вообще возможен?
Я рано понял, что одного технического образования недостаточно, и пошел получать второе высшее – экономическое. На старших курсах мы с однокурсниками начали пробовать себя в бизнесе, занимаясь ремонтом компьютеров. Кто-то скажет, что это несерьезно. Но именно такие «тренировки на котиках» дают самое важное – управленческий опыт и понимание причинно-следственных связей.
Разрыв, который мы так и не закрыли
В России есть сильная инженерная школа, сильная IT-школа и отдельная каста отличных продавцов и маркетологов. Но между ними по-прежнему не хватает перекрестного опыления. Во многом это эхо советского наследия, где коммерция долго воспринималась как нечто постыдное: «наживаться на других – плохо». В итоге человеку словно предлагали выбор: либо ты занимаешься наукой, либо ты «торгаш». А вот промежуточного варианта, когда можно что-то производить, создавать технологический продукт и при этом быть предпринимателем не существовало. Этим занимались либо крупные предприятия, либо вообще никто.
Но реальность такова, что в мире большинство прорывных продуктов создают не гигантские корпорации, а небольшие команды и стартапы. Крупные компании затем покупают эти решения и масштабируют их. Так и получается, что команда в 20 человек может быть эффективнее, чем крупный холдинг. А все потому, что в маленькой команде больше скорости и гибкости. Мы сами работаем именно в таком формате: небольшая команда, узкая ниша, монопродукт для крупных предприятий. Это возможно и это работает.
Очередная годовщина распада СССР — это не повод для ностальгии или взаимных упреков. Это повод задать себе честный вопрос о том, какие уроки мы извлекли из того перелома, а какие до сих пор игнорируем. Советский Союз делал ставку на интеллект и инженеров, а резкий слом системы разрушил связку между образованием и экономикой. Сегодня наша задача – не вернуться назад и не копировать чужие модели, а научиться соединять сильную инженерную школу с предпринимательским мышлением.
Я пишу и рассуждаю об этом не из абстрактного интереса. Одна из моих долгосрочных целей состоит в том, чтобы подсветить путь для тех, кто хочет делать бизнес в технологической сфере: показать, с чего начать и как это может выглядеть на практике.
Потому что если мы научимся превращать знания в работающие продукты, то, возможно, следующий исторический перелом нам удастся пройти уже без ощущения вакуума и растерянности.