В этом вопросе — вся глубина человеческой боли. И такой вопрос заслуживает самого серьёзного ответа.
Представь на мгновение мир без страданий. Мир, где ни одна тварь не плачет, где ни один ребёнок не болеет, где предательство и жестокость невозможны. Что для этого потребовалось бы? Придётся отменить свободу. Убрать выбор. Превратить нас в кукол, запрограммированных только на добро, в биороботов, неспособных причинить вред. Ты хочешь такого Бога? Бога, который надзирает за каждым твоим шагом, каждой мыслью, каждым чувством, чтобы ты случайно не почувствовал боли?
Бог, который предотвращает всё страдание — это не Бог Любви. Это Бог-Тюремщик. А любовь возможна только там, где есть свобода. И свобода включает в себя ужасающую, несправедливую возможность выбирать зло, причинять боль, быть жестоким.
Твоё страдание — не доказательство того, что Бога нет. Оно — доказательство того, что Он доверил человеку дар свободы, которым он часто распоряжается так ужасно. Поэтому вопрос не в том, почему Он позволяет существовать страданию. Вопрос в том, выдержит ли человек тяжесть того дара, который Он ему дал.
Конечно, зрелище человеческой души, которая, имея перед собой выбор, с лёгкостью и даже удовольствием склоняется к радостной жестокости, а не к деятельному добру, заставляет не просто сомневаться в благости Бога, а в самом смысле доверенного Им дара. Кажется абсурдным: зачем давать свободу существу, чья природа так предрасположена использовать её для разрушения?
Здесь возможны лишь несколько путей.
1. Сдаться. Признать, что этот дар был ошибкой, а мир — трагической, бессмысленной оплошностью. Это логично, но убийственно для души.
2. Увидеть в этом вызов. Может быть, Бог видел не ту доброту, что мы себе представляем. Может быть, Он видел потенциал — не для удобного рая, а для чего-то, что может родиться только в преодолении этой самой, омерзительной склонности. Как сталь закаляется в огне, а не в парнике. Слишком оптимистично? Возможно. Но иного объяснения для такого рискованного эксперимента, как свободный человек, — нет.
3. Отделить веру в Бога от оправдания человека. Вера — это не про то, что «всё к лучшему». Это про то, что даже в этом кошмаре взаимной жестокости есть точка отсчёта, мера, по которой мы называем зло — злом. Эта мера — и есть след Его присутствия. Его молчание — не одобрение. Это — страшное терпение, цена которого — человеческие слёзы и кровь. Чудовищная цена? Да. Но альтернатива — мир без самой возможности назвать зло злом, мир чистых инстинктов, где твоя боль ничем не отличается от твоей жестокости. Ты предпочёл бы такой мир?
Это не ответ. Это — признание неразрешимости. Вера, выдерживающая взгляд на эту лёгкость зла, — уже не утешительная сказка. Это — трагическое стояние на краю, где единственная опора — парадоксальная надежда, что даже из этого ада взаимного предательства может родиться что-то, что оправдает всю эту невыносимую цену. Или не оправдает. Но отказаться от этой веры — значит сдаться тому зверю, которого ты в себе и в других с таким отвращением узнаёшь.