- Ты что, совсем уже? Двадцать третье декабря, а у тебя холодильник пустой, как у студентки после сессии! - Костя швырнул дверцу, и она жалобно звякнула магнитиками из разных городов, куда мы ездили еще тогда, когда ездили вместе, когда он еще не стал этим вот человеком в растянутых трениках, который проверяет содержимое моего холодильника так, будто инспектирует склад перед ревизией.
- Я пришла с работы час назад, - сказала я, и сама услышала, как голос у меня сел, стал каким-то плоским, как тот блин, который я пыталась испечь на прошлой неделе и который он назвал "подметкой". - Когда мне было в магазин?
- А когда тебе было до этого? Ты же у нас бизнес-леди, большая начальница, - он произнес это так, будто выплюнул что-то кислое, застрявшее в зубах. - Только вот дом у тебя как-то не очень, да? Не по-хозяйски.
Я стояла посреди кухни - нашей кухни, которую я выбирала по каталогу три года назад, за которую заплатила со своей карты, потому что его зарплата, видите ли, "на развитие бизнеса" ушла, - и смотрела на этого человека, который только что вернулся откуда-то пахнущий чужим табаком и пивом, и который теперь объяснял мне, как я неправильно веду хозяйство.
- Короче, - он хлопнул ладонью по столу, и солонка подпрыгнула, как испуганная. - Двадцать шестого приходят Серега с Димоном. С женами. Надо накрыть нормально, не позориться. Вот, - он вытащил из кармана мятую бумажку, развернул. - Я тут список набросал. Ничего особенного, но чтоб достойно. Семга, икра само собой, мясо нормальное, не эта твоя курица. Ну и по мелочи там.
Список. Он написал список. Корявым почерком, который я когда-то считала милым, а теперь видела в нем только то, что он даже расписаться толком не научился за свои сорок два года.
- И на какие деньги? - спросила я, хотя уже знала ответ, знала его наизусть, как таблицу умножения, как свой ИНН, как все эти чеки, которые он требовал от меня за каждую пачку масла.
- Ну ты заработала же в этом месяце? Вот и потратишь на семью. Или тебе жалко для мужа? Для нашего общего дома?
Общего. Дома. Который записан на меня, ипотеку за который плачу я, коммуналку за который плачу я, и даже эти дурацкие магнитики на холодильнике - я покупала, потому что он считал это "бабской ерундой".
- Костя, - сказала я очень медленно, потому что если бы сказала быстро, то закричала бы, а кричать я разучилась где-то на втором году нашего брака, когда поняла, что от крика только хуже, что он потом неделю дуется и называет меня истеричкой. - На прошлой неделе ты купил себе часы. Помнишь?
- При чем тут часы? - он дернул плечом, и я увидела, как на его запястье блеснул металл. Красивые часы, надо признать. Дорогие.
- При том, что я до сих пор не знаю, сколько они стоили.
- Мужчине не положено отчитываться перед женой! - это прозвучало так торжественно, будто он цитировал какую-то священную книгу, а не повторял слова своего отца, который, к слову, промотал бабушкину квартиру и умер в коммуналке, но это так, детали. - Я хозяин, понимаешь? Хозяин дома.
- Хозяин, - повторила я, и что-то внутри меня сделало такой звук, как будто лопнула струна. Не больно. Просто - щелк. И тишина.
Знаете, я ведь терпела. Пять лет терпела. Когда он уволился "по собственному желанию", потому что начальник его "не уважал". Когда он полгода "искал себя", а я работала без выходных и праздников. Когда он наконец устроился на зарплату втрое меньше моей, но при этом начал требовать чеки - "чтобы видеть, куда уходят семейные деньги". Мои деньги, между прочим, которые стали "семейными" только потому, что он так решил.
Я терпела, когда его мать приезжала и говорила: "Катенька, ну что ж ты так плохо за Костиком смотришь, он похудел". Костик - сто три килограмма живого веса. Я терпела, когда он покупал себе удочки, спиннинги, какую-то электронную дрянь, а мне говорил: "Тебе правда нужны новые сапоги? Старые еще походят".
Я терпела, потому что... потому что так было проще? Потому что развод - это стыдно? Потому что "а вдруг изменится"? Потому что квартира общая и как делить? Квартира, кстати, не общая. Квартира моя. Купленная до брака. Но я как-то забыла об этом, заигралась в "семью", в "общее", в "мы".
- Так что, - Костя смотрел на меня выжидающе, помахивая списком, как флажком. - Завтра съездишь в нормальный магазин, не в этот свой "Магнит". Серега в прошлый раз сказал, что у нас оливье как в столовке.
- Серега, - повторила я. - Серега, который занял у тебя денег два года назад и до сих пор не отдал?
- Это не твое дело.
- Конечно, - я кивнула. - Долги - не мое. Часы - не мое. Куда ты ходишь вечерами - не мое. А вот накрыть стол для твоих друзей за мои деньги - это очень даже мое.
Костя нахмурился. Такое выражение лица у него появлялось, когда что-то шло не по плану. Когда я не соглашалась сразу, не кивала, не бежала выполнять.
- Ты чего? - спросил он настороженно. - ПМС, что ли?
И вот тут я засмеялась. Так странно, некрасиво, каким-то лающим смехом, от которого сама вздрогнула.
- Знаешь что, Костя, - сказала я и сама удивилась, какой ровный у меня голос, какой спокойный, будто не я это говорю, а кто-то другой, кто-то взрослый и уверенный. - Иди к черту. И список свой забери.
Я взяла бумажку, скомкала и бросила в мусорное ведро. Точно в цель. Как в баскетболе.
Месяц - это долго. Это тридцать дней, за которые можно многое понять. Я, например, поняла, что квартира - моя. Что развод - это не стыдно. Что новогодний стол на одного человека - это бутылка хорошего вина и сыр, и никакого салата оливье.
Костя съехал к матери. Сначала грозился, потом умолял, потом снова грозился. Приходили какие-то общие знакомые - "поговорить". Звонила его мать, рыдала в трубку. Я слушала вежливо и вешала трубку.
А потом он пришел. В конце января, когда уже все елки убрали и город стал серым и обычным. Стоял под дверью с цветами - хризантемы, желтые, я их терпеть не могу, но он этого никогда не помнил.
- Кать, - сказал он. - Я все понял. Правда. Давай попробуем еще раз. Я изменюсь.
- Иди к черту, - ответила я.
И закрыла дверь.