Последняя струна
Байки сталкера Рваного. Последняя струна
Костер уже не трещал, а тихо тлел, отбрасывая длинные, уставшие тени. Рваный сидел, сгорбившись, и вертел в пальцах окурок. Молчал. Уродливый шрам на левой щеке казался ветвистым глубоким ущельем.
– Уснул, что ли? – обратился к нему Малыш. – Выпил, покурил – пора бы и языком поработать. Народ ждёт… Збацай чёнить такое, чтобы мурашки до самых печёнок побежали.
Рваный швырнул в костёр сигаретный бычок, негромко по-старчески закряхтел.
– Вы всё про страх да про ужас, – сказал он, и голос его был непривычно глухим. – А я вам расскажу про то, что после страха приходит. Когда уже не боишься ни чертей, ни крови, ни вечного сна. Приходит… тишина. И не внешняя. Внутренняя. Такая, что в ней слышно самого себя. И это – в тысячу раз страшнее.
Он помолчал, будто прислушиваясь к чему-то внутри.
– Было это в самых старых тоннелях, под «Больницей». Где эхо от шага живёт по полчаса. Там, в боковой штольне, на развалинах какого-то клуба… лежала гитара. Вернее, корпус. Гриф отломан, струны пять порваны, а одна… одна целая. Ржавая, почерневшая, но целая. Поняли вы? Единственная струна.
– Угу. А чего непонятного? Одна струна на гитаре. Эка невидаль. Я вот однажды целый аккордеон нашёл…
На Малыша зашикали и он, махнув рукой замолчал.
– Аккордеон, – повторил Рваный. Хмыкнул и продолжал:
–Я, дурак, тронул её пальцем.
Обычного звука не было. Вернее, был, но не в ушах. Он… проявился прямо в голове. Как телепатический зов Контролёра. Или морок Чернобыльского пса. Не мелодия. Звук. Один-единственный чистый, звенящий звук. И в нём было… всё. Весь я. Не тот, что здесь сидит, а тот, каким мог бы стать. Тот, кто не свернул на ту тропинку, не бросил тех слов, не испугался того шага. Он прозвучал – этот невозможный, не прожитый мною вариант – и затих.
И после этого… всё вокруг стало фальшивым. Скрип моего плаща – фальшивый. Ваши голоса – фальшивые. Даже гул выброса где-то вдали – грубый, нарисованный, дешёвый шум. Подделка. Потому что я услышал единственный за всю жизнь настоящий звук. И это был звук моей несостоявшейся жизни.
Он выдохнул, и казалось, вместе с дымом из него вышла последняя теплота.
– Я знаю одного сталкера. Он услышал ту струну. Он бросил всё. Сидит теперь на окраине базы «Янива», у самого выхода из Зоны. Не уходит, но и не живёт. Смотрит на дорогу и тихо насвистывает. Одну и ту же ноту. Ту самую. Его зовут Пустым. Потому что из него всё вычистило. Оставило только ту одну, нерождённую мелодию. И он теперь – всего лишь скорлупа для неё.
Рваный поднял на слушателей свой единственный, выцветший глаз.
– Так что, пацаны… если найдёте в Зоне что-то слишком тихое и слишком целое – не трогайте. Потому что самое страшное здесь – не то, что хочет вас съесть. А то, что может заставить вас услышать… песню невыбранной и может быть, самой верной дороги. Дороги, которой больше никогда не найти. Не использовать единственный самый важный шанс стать собой… И после этого любая реальность будет казаться жалкой пародией. А вы – гостем в собственной, недопетой жизни.
Он откинулся, и тень закрыла его лицо, оставив видимым лишь контур — сгорбленный, как тот самый, ненужный корпус гитары в темноте тоннеля. И больше в ту ночь он не сказал ни слова.
Напрасно Малыш дразнил его и восклицал:
– Удивительное дело. Тот бедолага бренькнул на струне и сделался Пустым, а наш Рваный сбацал целое соло, и полнёхонький.
Старик поднялся, бросил на Малыша грустный взгляд и, не прощаясь, пошёл прочь.
Один из сталкеров подбросил в затухающий костёр ветку и тихо сказал:
– Сдаётся мне, Рваный про себя эту байку рассказал…