Или про нюансы использования профессионального сленга.
Вообще-то не хотел я про это писать, там очень мимоходная тема такая... которая заключалась всего в одном абзаце разговора и в очень случайных хохотушках, пусть и громких.
Но раз уж зашёл намедни разговор за женские бюстгальтеры, то вот и навеяло. Хотя ... Но! Назвался груздём – пиши, гадёныш!
Случилась как-то у служивых людей пьянка. Само по себе явление неудивительное совсем: пьянки у служивых – достаточно распространённое времяпровождение. Но эта пьянка была «по поводу» и проходила в квартирном варианте. Ну, то есть, не в палатке или канцелярии, не под кустом или со зла, а всё честь по чести: за праздничным столом, с детишками, дражайшими половинками и прочими «почётными» гостями.
Повод там был какой-то достойный, какой конкретно – не припомню за годов давностию. Да и не важно это для повествования. То ли Новый год неожиданно случился, то ли Восьмое марта накрыло гарнизон, то ли просто день рождения чей-то, но собралась себе офицерская компашка с самыми недвусмысленными намерениями дабы…
«Кто воевал имеет право… у тихой речки отдохнуть».
Роль «у тихой речки» выполняла Серёгина квартира. У него все и произошло.
Жёны, нужно признаться, почему-то в этот раз совсем своим мужикам не препятствовали, а даже наоборот – накрывали на стол, рюмочки-салатик, то-сё, пирожки-шанешки.
Короче – праздник!
А к Серёгиной жене «вдруг» приехала сестра. Она-то и получилась центральной фигурой в сюжете. Чисто случайно.
Сестра была родная. Младшая. Из самой что ни на есть Москвы. Прилетела в самый дальний десантный уголок нашей страны – в Уссурийск. Это прилично так по карте, для тех, кто в географию не очень. Где-то под Японию с Кореей, а до Китая ближе, чем от Выхино до Химок, то есть, примерно час на метро.
В Москве, в середине девяностых, всего было больше. Еды, товаров, дискотек, бирж, акций, Кремлей, Арбатов, Красных площадей. Всего больше. Кроме мужиков. Настоящих, которые.
А некоторым-то хочется.
А некоторым даже и нужно прям. Настоящести этой. Прямо хиреют даже без неё некоторые.
А вот сестра (которая старшая, которую мы знаем как жену Серёжи) утверждала, что их, таких, настоящих именно, у неё в Уссурийске – ну завались просто.
И все непрерывно хотят жениться! Порода такая. И в умелых женских руках это непрерывное желание «жениться» (в мужском понимании этого слова), воплотить в «расписались в ЗАГСе» (в женском, то есть, в правильном понимании этого процесса) – ну просто пара плёвых пустяков. Она даже поможет.
Мама иховая, женщина прогрессивная, глупым рефлексиям (вроде: «Ой, как далеко!») была не подвержена, поэтому она младшей дочке быстренько купила билет, и спровадила в Уссурийский заповедник на лицензированный отстрел непуганой дичи. В аэропорту, конечно, всплакнула для порядка, и сказала обычное, что мамки дочкам всегда говорят: «Доченька! Возвращайся поскорее! Без мужика не возвращайся!»
Сестра была молодая, симпатичная до невозможности, и, хоть и москвичка, но не отказывать же человеку в гостеприимстве из-за таких мелочей? Поэтому её даже посадили за стол вместе со всеми, и регулярно наливали что-то красненькое и алкоголическое в бокал.
Как водится на всех таких пьянках праздниках, и наши дальневосточные здесь совсем не исключение, после трёх-пяти рюмок общая беседа за столом развалилась на очаги: девчонки щебетали о чём-то девичьем, мужики обсуждали мужичье, детишки бегали вокруг с новыми игрушками и радостно орали – идиллия!
А так как происходит всё такое всегда спонтанно, то сестрёнка как-то из «общей» беседы и выпала. Нет, не со зла совсем. Просто человек из другой среды, с другой даже планеты, можно сказать. К ней ещё не привыкли, о чём с ней говорить – пока непонятно, да и нужно срочно обсудить завтрашний марш или Танькину обновку (в зависимости от мужской или женской половины стола).
Поэтому симпатичная сестра… Маша, кстати, которую звали, а то я как-то всё официально её.
Поэтому Маша сидела как бы и коллективе, и как бы и нет. Такое бывает: все вокруг разговаривают – но не с тобой. Всем вокруг смешно – а ты не в теме. Поэтому Маша Московская сидела отстранённо, поглядывая на всех, и потягивала вино, пачкая бокал умопомрачительной помадой.
– А что, в ВДВ разве служат голубые?
…наконец приняла участие в беседе Мария… Вот это вопрос!
ВОПРОСИЩЕ!!!
Сказать, что люди опешили – ничего не сказать. В комнате как будто кто-то мгновенно выключил звук, и замолчали все. Даже дети. Хотя по возрасту им цветовые нюансы человеческих пороков знать ещё было необязательно. Но, видимо, они почувствовали волну родительского оп#..денения. Ошеломления, то есть. Первый вариант описывает очень точно, а второй прилично, но совершенно не точно. Люди именно опi#денели.
Все воззрились…
Вот! Вот ещё прекрасное, и, как ни удивительно, цензурное слово: «воззрились»! Всё же наши заимствования из церковнославянского очень обогащают язык. Воззрились! Именно! Не: «посмотрели», не: «поглядели», это всё сопли слюнявые.
После такого смелого вопроса можно было только опi#денеть и воззриться.
Что все и сделали. С весьма отвисшими челюстями. А вид кадрового военного с открытым в изумлении ртом совсем не красит вооружённые силы. Он их даже дискредитирует как-то даже. Кадровый военный должен быть как на плакате: бодр, уверен, улыбчив и миролюбив. Военный же!
А если военный вдруг «ошеломился», то чего уж тогда обычным гражданским делать?
Первым «пришёл в себя» Серёга. Он был хозяином дома – ему и карты в руки. К тому же он сидел ближе всех. К тому же вопрошающая приходилась Серёге… свояченицей, получается? Сестра жены если? Ну да, свояченица.
Кому, как не Серёге это разгребать? И Серёга… я не зря написал «пришёл в себя» в кавычках: это ирония. Серёга просто первым начал издавать хоть какие-то звуки, но, судя по издаваемым звукам, он был далёк от нормального состояния:
– Голубые… – в прострации произнёс он, – ЧЁ???
– Папа, папа! Не «чё», а «что»! Ты же сам учил! – включилась малолетняя Серёгина дочурка.
– Абажди, дочь, потом. Голубые?..
– Ну да. Это такие люди, которые в жен…
– Я знаю, кто такие «голубые». Не за этим столом такое поминать. Но схерали почему?
– Ну Петрович – он же гей?
– Петрович… гей…
Нет, Серёга явно плыл. Он тупо воспроизводил услышанные слова абсолютно потухшим тоном, и пытался найти в них смысл.
Смысла в них не было.
Как в передаче «Ленин – это гриб». Как в книге «Майкл Джексон – инопланетянин». Все буквы по отдельности понятны, но вместе получается отборнейшая дичь.
– Но с чего Петрович… кхм… – Серёга поперхнулся и не смог объединить в одной фразе Петровича с…
Нет, я тоже не могу. Для этого нужно знать Петровича.
Во-вторых, это невероятно глупо.
А, во-первых, это невероятно опасно.
Никто из сидящих за столом мужиков ТАК своим здоровьем не рискнул бы, а рисковые там собрались… приблизительно все.
Хорошо, что Петрович этого не слышал! От таких предположений он бы сильно расстроился. И досталось бы всем, несмотря на сослуживость мужиков и московскую привлекательность женщин.
– Ну Петрович этот ваш носит бюстгальтер!
– Бюстгальтер… Петрович… – улучшений у Серёги не происходило.
В боксе есть такое выражение: в состоянии грогги. Это когда человек на инстинктах ещё стоит на ногах, и шевелится даже, но по факту он уже в нокауте. В отключке. Голова уже в отключке, а тело запоздало и шевелится само по себе. Без головы.
Человек уже ничего не втыкает, не понимает где он, и что с ним, и самое правильное в таком состоянии: быстро брякнуться навзничь, в горизонтальное положение, чтобы на тебя помахали полотенчиком и ласково побрызгали водичкой. Авось отпустит. Но ты настолько «не в себе», что даже не можешь брякнуться – стоишь, шатаешься...
Серёга был «в состоянии грогги». Да чего там: все были в таком состоянии.
– Какой вж@пу бюстгальтер? Какого… Ты чё?
– Что! Нужно говорить «что»! – настаивала на своём дочка.
– А-БА-ЖДИ, я сказал! Так, Мария Пална! Ты Петровича в глаза не видела, с чего такие интимные подробности – выкладывай давай щас же. Не то я позову Петровича на очную ставку, и – предупреждаю! – праздник сразу закончится почти не начавшись.
– Ну ты же сам сказал…
– ЧТО??? Что я сказал???
– Что: «Петрович надел бюстгальтер…»
– Я ТАК СКАЗАЛ???
– Ну да. А ещё: «А потом он засунул в бюстгальтер бутылку водки…» Зачем он, кстати, водку туда? И как, самое главное?
Хохот грохнул так внезапно, так одновременно и с такой силой, что задребезжали стёкла. Гости повалились кто куда, и расползлись хрюкать, стонать и плакать от смеха… Серёга уткнулся головой в руки и сотрясался в конвульсиях.
На всю эту вакханалию смеха (хохота, ржания – нужное подчеркнуть) недоуменно смотрела Мария Павловна, свояченица которая:
– Вы чего? Чего вы ржёте-то? Сам же сказал! Сам! – она почти кричала и чуть не плакала.
Она понимала, что какой-то подвох, но где он?
– Подожди, Маш, ща, – со стонами и по слогам сказала жена Серёги, её родная сестра по совместительству, – Отсмеюсь – объясню…
Но хохот волнами ходил по комнате и затихать не собирался.
– Лиф… лиф… Лиф-ЧИК, Маш. Лифчик. Не бюст… ха-ха-ха, бюст… НЕ бюстгальтер! – из Серёгиной жены булькало и хохотало, но она наконец сумела с нешутейным усилием выбулькать и выхохотать это сложное слово.
– Ну, лифчик. Какая разница: лифчик, бюстгальтер?
– Большая разница, Маш. Я тебе даже покажу… щас… приду в себя, и покажу.
– Так одевал бюст…, тьфу ты! Лифчик одевал Петрович или нет? Ты даже сказал: «одел на голое тело». Ну и кто он тогда? Чего вы ржёте, гады?
Я так понимаю, что большая часть аудитории пребывает в недоумённом состоянии Марии Павловны, свояченицы Сергея Викторича Т., впоследствии – Героя России.
Чё за фигня с женским нижним бельём на Петровиче, и в чём-таки разница между просторечным: «лифчик» и официальным: «бюстгальтер».
Для этого вернёмся в застольную беседу за пять минут до злополучного Машиного вопроса. А там, в беседе этой, махнув несколько разов по маленькой, и (втайне от супруги) пару раз по большой, Серёга обсуждал со своим соседом (со мной, то есть) очередную бригадную хохму, которую отмочил Петрович. Петрович был знатный хохмач, этого не отнять, поэтому он незримо присутствовал за праздничным столом, даже отсутствуя.
Вот в обсуждении этой хохмы несколько раз прозвучало столь интимное слово: «лифчик».
«Петрович схватил СВОЙ лифчик…», «Петрович напихал СЕБЕ в лифчик…», «Петрович бойцу этим лифчиком по заднице…» – вот эти словесные комбинации и привлекли Машино нездоровое внимание. Она сама была в таком. Очень новом и совершенно модном, просто не знала, что такое можно обсуждать при всех, да ещё за столом, да ещё и при детях.
А так хотелось…
Ну и потом в беседе прозвучал апофеоз:
– И тут Петрович вконец взбесился, снял тельник, натянул лифчик на голое тело, сунул в него пузырь водяры, и…
Вот тут-то Машино сердце и не выдержало. Вот тут она и задала свой вопрос, повергший всех в ступор, грогги и опи… – ну вы в курсе:
– А что, в ВДВ разве служат голубые?
Серёгина жена уползла в прихожую, а потом выползла с «лифчиком». Серёгиным. И показала Маше:
– Что это? – оторопевшим голосом спросила её сестра.
Наступила её очередь впадать в то самое состояние, в которое она ввергла застолье своими незатейливыми вопросами.
То, что держала в руках Серёгина жена мало напоминало Маше то, что было у неё под блузкой. Никаких кружавчиков, бантиков, косточек – грубая брезентуха и никакой изящности.
– А это, Маш, и есть он – «лифчик». Его наши мужики носят.
Присутствующие жёны синхронно закивали головой. Каждая видела его в своей прихожей, когда благоверный заскакивал домой за бутербродом по дороге на полигон, или умыть рожу голову по дороге с полигона.
Да, лифчик!
Армейский жаргон, точнее: речь армейская – она такая. Иногда очень затейливая. В армии «пирамида» – это не Хеопса (Хефрена, Микерина) в Египте. И не разновидность многогранника с треугольными сторонами. А шкаф для оружия.
«Губа» в армии – не часть ротовой полости, место для поцелуев, на которое нужно наносить помаду, а место, где солдаты хорошие, охраняют солдат плохих, которых арестовали за то, что они плохие.
«Машка» (не при Марии Павловне будет сказано) – это совсем не красивое имя для красивой (ну или как получится) женщины. А очень специальная и очень тяжёлая штука (швабра, для простоты неслуживших) которой натирают полы для ослепительной красоты.
А теперь представьте, весьма изобретательным в словотворчестве существам попадает в руки такое. В первоисточнике, в задумке авторов это изделие называется «жилет разгрузочный, тип 56». Ну и кто будет язык ломать такими канцеляризмами? Да ещё с кучей острословов-лингвистов в своих рядах.
Итак, мы имеем:
1) Некую штуковину с лямками (бретельками) 2) Которые надеваются на плечи (или шею) 3) Застёгивается сзаду и 4) А спереду у тебя – всякие ВЫПУКЛОСТИ на этой штуковине!
Ну и что, что выпуклостей не две?
Ну и что, что это карманы?
Как прикажете такую фиговину называть? Лифчик! Как есть – лифчик. Потому что слово «бюстгальтер» слишком длинное и корявое, а в армии всегда говорят как можно короче и красивше.
ЛИФЧИК!
Если заглянуть на Авито, то там звучит «Армейский лифчик», он же: «Афганский лифчик». Такая вот получилась лекция о мужских «лифчиках».
Ах, да! А Маша та никуда и не уехала. Всё по заветам старшей сестры, и её же советам. Тем более, что была она сипатишной, молодой, и совсем не глупой, как может показаться по её вопросу. Но это всё ерунда, узкоспециальные выражения девушки знать совершенно не обязаны. Это мужские поигрушки, и тех, кто решил связать с ними свою судьбу.
А в жизни Маша оказалось весьма разумной. Ну с такой-то сестрой! Быть Серёгиной женой, ДА ЕЩЁ И ЛЮБИТЬ ЕГО… могла только очень мудрая женщина. Маша была не хуже.
Итак, Маша была:
Молодой – Раз! (но такое с людьми случается)
Красивой – Два!! (тоже бывает, но пореже)
Разумной – Три!!! (совсем нечасто, особенно с учётом пунктов раз и два)
В сногсшибательно модном лифчике, тьфу! Бюстгальтере – Четыре! (Но это выяснилось уже позже).
Ну и кто ж её в здравом рассудке отпустит из Уссурийского заповедника настоящих мужчин в какую-то там Москву? Никто её и не отпустил. Прогрессивной маме пришлось ехать на свадьбу самой, но, вроде бы, она была не в претензиях.
По версии мужа – это он доблестно «завоевал» Марию Павловну, отбив её у других хищников заповедника сослуживцев.
Маша с сестрой на эту стандартную мужскую похвальбу загадочно улыбались.
Но теперь в Машином семейном гардеробе есть и женский бюстгальтер, и мужской «лифчик».