К сожалению, зеркало не врёт. Оно никогда не врёт, только безжалостно фиксирует то, что есть. Я пристально вглядываюсь в своё отражение: подтянутая кожа, аккуратный макияж, лёгкая седина в волосах, уложенных в элегантную причёску. Пятьдесят лет и ни грамма уныния. Я умею держать лицо, ужмею держать удар и умею делать вид, что всё в порядке.
Вот только внутри… внутри у меня давно уже не порядок.
Двадцать семь лет брака, это целая жизнь. Мы с Игорем построили дом, вырастили детей, добились стабильности. Всё, как положено: утренний кофе, совместные ужины, поездки на дачу по выходным. Только вот близость исчезла из нашей жизни два года назад — тихо, незаметно, будто растворилась в воздухе. Я приняла это как данность потому, что возраст, да и гормоны, а ещё усталость. Что угодно. Главное — не копаться, не задавать вопросов, не будить спящего дракона.
Но дракон, похоже, проснулся сам.
Два месяца назад я случайно наткнулась на его телефон. Я всего лишь хотела переставить будильник, а там сообщения непрочитанные и вот она, та самая переписка с его бывшей. С той самой, из далёких восьмидесятых.
«Помнишь, как было в 1981-м? Ты был невероятен… Ни один мужчина после тебя не смог сравниться…»
Я читала эти строки, и мир вокруг будто замедлился. Время остановилось. Сердце билось где‑то в горле, а руки дрожали так, что телефон едва не выпал. А мой отвечал ей. Скупо, сдержанно, но отвечал. А вот это было хуже всего.
Первые дни я просто наблюдала. Следила, как он по вечерам уходит в гараж, как улыбается, глядя в экран, как машинально проводит рукой по волосам — точно так же, как в молодости, когда был уверен в себе на все сто.
А потом меня прорвало.
— Игорь, — голос звучал ровно, почти бесстрастно, — я видела твою переписку.
Он вздрогнул. Поднял глаза — и в них не было ни капли раскаяния. Только удивление и что‑то ещё, от чего стало по‑настоящему больно.
— Это просто болтовня, — пробормотал он, отводя взгляд. — Ничего серьёзного.
— Болтовня? — я рассмеялась, и смех получился резким, чужим. — Ты называешь это болтовнёй?
Он не ответил. Просто встал и вышел из комнаты, а я осталась стоять посреди гостиной, сжимая в руках телефон, который вдруг стал тяжелее свинца.
С тех самых пор мы больше не разговариваем. Идёт вторая неделя молчания. Он замкнулся, стал пить больше обычного. Я глотаю успокоительные и пытаюсь понять - почему? Почему он даже не пытается извиниться? Почему смотрит на меня так, будто я сама виновата в том, что случилось?
Я понимаю в чём дело – старость, кризис, желание почувствовать себя тем самым мачо из восьмидесятых. Но разве это оправдывает его?
Каждый вечер я сижу у зеркала и задаю себе один и тот же вопрос - ну и что дальше? Развод? Месть? Или просто закрыть глаза и сделать вид, что ничего не было?
Но как закрыть глаза, когда боль не даёт дышать?
###
Утро выдалось серым, как вечер перед грозой. Я долго не могла заставить себя встать — будто моё одеяло пропиталось свинцом и придавило меня к постели. В голове крутились одни и те же мысли, цепляясь друг за друга, как колючки репейника.
«Что нам делать дальше?» — этот вопрос звучал в ушах назойливым эхом. Но как задать его, когда между нами выросла стена молчания? Стена, которую мы оба старательно укрепляли последние две недели — кирпичик за кирпичиком, словом за словом, взглядом за взглядом.
Я спустилась на кухню. Игорь сидел у окна, сгорбившись, с чашкой остывшего кофе в руках. Его лицо было измученным, словно он провёл ночь не в спальне, а на поле боя. Седые пряди упали на лоб, и вдруг я с болезненной ясностью увидела - он тоже стареет. Не просто взрослеет, а именно стареет — с той неумолимой грацией, которую не скрыть ни дорогими костюмами, ни уверенным взглядом.
— Игорь, — голос дрогнул, но я заставила себя продолжить. — Нам нужно поговорить. Без криков, без обвинений. Просто поговорить.
Он медленно поднял глаза. В них не было ни злости, ни раздражения, а только усталость. Такая глубокая усталость, что казалось, она просочилась даже в морщины у его губ.
— О чём тут говорить, Лена? — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Всё и так понятно.
— Ничего не понятно! — я сжала край стола, чтобы не дать эмоциям вырваться наружу. — Ты думаешь, я не вижу, что с тобой происходит? Ты словно пытаешься догнать собственный призрак. Того Игоря, который был тридцать лет назад.
Он резко встал, отодвинув стул с резким скрипом.
— А что, нельзя? — в голосе прорвалась горечь. — Нельзя хотя бы в мыслях вернуться туда, где я был живым? Где чувствовал, что меня хотят, что я чего‑то стою?
Я замерла. Эти слова ударили больнее, чем любая измена. В них была правда — горькая, неприглядная, но очевидная. Он не искал новой любви, а искал того себя. Того, кого, видимо, давно потерял в рутине дней, в отражении зеркала, в моём спокойном, привычном взгляде.
— Ты думаешь, я не ценю то, что у нас есть? — продолжил он, опустив плечи. — Дом, дети, стабильность. Всё это важно, но иногда мне кажется, что я просто растворяюсь в этом быте. Становлюсь тенью. А она напомнила мне, что когда‑то я был другим и молодым.
Я хотела сказать что‑то резкое, колкое, чтобы уколоть его так же, как он уколол меня. Но вместо этого почувствовала, как к горлу подступает ком.
— А я? — прошептала я. — Я разве не могу напомнить тебе об этом? Я что, перестала быть женщиной? Перестала видеть в тебе мужчину?
Он не ответил. Просто стоял, глядя в окно, где серое небо сливалось с мокрыми крышами. Молчание снова окутало нас, но теперь оно было другим — не враждебным, а растерянным. Как будто мы оба вдруг осознали, что стоим на краю пропасти, но не знаем, как друг друга удержать.
Я глубоко вздохнула, пытаясь собрать мысли в кучу. Нужно было найти слова — не обвинять, не требовать, а просто услышать его и быть услышанной.
— Давай попробуем, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Давай попробуем вспомнить, кто мы друг для друга. Не тени прошлого, не призраки былой страсти, а мы — здесь и сейчас.
Он медленно повернулся ко мне. В его глазах мелькнуло что‑то — не раскаяние, нет, а скорее надежда. Слабая, дрожащая, но всё же.
Вечером я решила: нужно сделать то, о чём давно мечтала. Сходить в тот ресторан, где мы отмечали нашу первую годовщину. Может, там, среди старых воспоминаний, мы найдём что‑то новое.
###
Ресторан встретил нас приглушённым светом и знакомой мелодией — той самой, что звучала в вечер нашей первой годовщины. Я невольно улыбнулась, вспоминая, как тогда Игорь, ещё молодой и дерзкий, вытащил меня на танцпол посреди ужина, несмотря на строгие взгляды соседей по залу.
Он огляделся, будто впервые увидел это место. Провел рукой по скатерти, словно проверяя, реальна ли она.
— Ты помнишь, как мы здесь танцевали? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Помню, — тихо ответил он. — Ты тогда сказала, что я топчусь на месте, как медведь в цирке.
Я рассмеялась — искренне, от души.
— А ты ответил, что готов быть медведем, если я буду твоей дрессировщицей.
На мгновение между нами вспыхнуло что‑то тёплое, почти забытое, но тут же погасло, стоило ему опустить глаза в тарелку.
— Лена, — он сглотнул, подбирая слова. — Я не знаю, как это объяснить. Не то чтобы я хотел ей что‑то доказать. Или тебе. Просто…
— Просто что? — я наклонилась вперёд, боясь упустить ниточку разговора.
— Просто иногда кажется, что я уже не тот. Что всё, что было когда‑то, осталось в прошлом. А она напомнила мне, что я когда‑то умел быть другим. Уме́л чувствовать, уме́л хотеть.
Я молча смотрела на него. В этом признании не было ни кокетства, ни бравады — только горькая правда.
— Но разве я не могу напомнить тебе об этом? — прошептала я. — Разве я перестала видеть в тебе того мужчину?
Он поднял глаза — в них стояли слёзы.
— Ты видишь во мне мужа, отца, хозяина дома, а она увидела во мне любовника.
Эти слова ударили наотмашь, но я сдержалась. Я не стала кричать, не стала обвинять его, а вместо этого протянула руку через стол и коснулась его пальцев.
— Знаешь, что я поняла за эти две недели? — сказала я тихо. — Что мы оба стали заложниками своих ролей. Ты — «глава семьи», я — «верная жена». А где же мы сами? Где те двое, которые когда‑то танцевали посреди ресторана, наплевав на всех?
Он сжал мою руку. Впервые за долгое время — по‑настоящему, крепко, так, что я почувствовала его тепло.
— Я боюсь, Лена, — признался он. — Боюсь, что уже слишком поздно. Что мы не сможем вернуться.
— А кто сказал, что нужно возвращаться? — я улыбнулась. — Может, нам просто нужно начать заново. Не как муж и жена из прошлого, а как двое людей, которые вдруг поняли, что любят друг друга. Любят по‑новому.
Он долго молчал, глядя куда‑то в сторону. Потом кивнул.
— Давай попробуем, — сказал он наконец. — Только… прости меня за всё.
Я кивнула. В горле стоял ком, но на душе стало легче, будто тяжёлый груз, который мы несли вдвоём, наконец‑то начал рассыпаться.
Официант подошёл, чтобы принять заказ, и я вдруг поняла: мы даже не посмотрели меню. Всё это время мы говорили о главном — о том, что давно нужно было сказать.
— Возьмём то же, что и в первый раз? — предложила я. — Стейк с кровью и салат «Цезарь»?
Он рассмеялся. Это был тот самый смех, который я так любила.
— Только теперь я не буду топтаться на месте, как медведь, — пообещал он. — Если ты согласишься снова выйти со мной на танцпол.
Вечером, когда мы возвращались домой, я вдруг осознала: впереди ещё много разговоров, много обид и недосказанностей. Но сегодня мы сделали первый шаг, а это уже серьёзная победа.
Конец