В творческой среде есть такая тонкая шутка: «Краткость — сестра таланта, но мачеха гонорара». Авторы, которые пишут «простыни» текста, обычно получают больше, а художники, вырисовывающие каждый завиток на обоях, считаются большими тружениками. Но есть особая каста людей, которые плевать хотели на эту арифметику. Они могут провести одну линию, поставить точку — и вы уже смеетесь. Или плачете. Или всё сразу.
Владимир Иванов, которого мы все запомнили под лаконичным псевдонимом VOVA, был именно из таких. Человек-бритва. Отрезал всё лишнее, оставляя только чистую шутку и веселый смех.
Не просто Вова
Я всегда с подозрением относился к людям, которые во взрослом возрасте используют уменьшительно-ласкательные имена как бренд. Но в случае с Ивановым его «VOVA» в углу рисунка выглядело не как детское прозвище, а как, простите, приговор. Или как штамп «Уплачено» на квитанции за прожитую жизнь.
Он родился в Костроме, в самом конце 60-х. Время было, скажем прямо, застойное, но именно в такой густой, вязкой атмосфере лучше всего созревают ирония и сарказм.
Учился в Ярославле, а публиковаться начал, когда страна уже затрещала по швам — в 1988 году. И вот тут интересный момент: пока одни ударились в политическую чернуху, а другие рисовали обнаженную натуру (время-то было свободное, шальное), Иванов выбрал путь наблюдателя за человеческой глупостью.
Его карьера — это вообще учебник по истории нашей прессы. «Литературка», легендарный «Крокодил», «АиФ», даже «СПИД-Инфо» (кто помнит, тот поймет этот культурный винегрет 90-х).
Но где бы он ни печатался, он никогда не опускался до пошлости ради пошлости. В 1989 году он взял Гран-при на конкурсе «Бюрократия и перестройка».
Искусство отсекать лишнее
Знаете, у меня был сосед по гаражу, дядя Миша. Молчун страшный. Мы могли часами перебирать карбюраторы, и он за весь вечер произносил три слова. Но эти три слова били так точно, что я потом неделю ходил и улыбался, вспоминая его комментарий по поводу качества отечественных прокладок.
Вот Иванов в карикатуре — это такой дядя Миша. Он не размазывал мысль по древу.
Я смотрю на его работы и вижу: там нет фона. Там нет лишних деталей интерьера, если они не работают на шутку. Если он рисует карикатуру про стройку, то не приходится гадать, кто тут рабочий, а кто прораб. ка, то это будет Это называется минимализм, но не тот модный, скандинавский, а наш, суровый.
Многие современные карикатуристы грешат тем, что подписывают свои рисунки длинными диалогами. Мол, если не поймут, так хоть прочитают. У Иванова текст часто вообще не нужен. А если он и есть, то это контрольный выстрел.
Сказки не для детей
О чём он шутил? О, это моя любимая часть. Иванов был мастером деконструкции сказок. Мы привыкли, что сказка — это где добро побеждает, все живут долго и счастливо. Владимир брал этот сахарный сироп и добавлял в него пару капель реальности.
Я заметил, что его юмор часто строится на том, что персонажи сказок или басен вдруг оказываются в наших реалиях. Или ведут себя так, как вели бы себя настоящие животные или люди, а не мультяшные герои.
У него Айболит может быть не таким уж добрым доктором, а кот — не плюшевой игрушкой, а хищником. Это, знаете ли, отрезвляет. Это такой юмор для взрослых, которые уже поняли, что Деда Мороза нет, но счёт за отопление есть.
Он любил играть с двусмысленностью. Каламбуры в его исполнении — это не просто игра слов, а игра смыслов. Он брал расхожую фразу, поговорку, клише и выворачивал её наизнанку, показывая, насколько абсурдна наша жизнь, если воспринимать эти фразы буквально.
Почему он не такой, как все
В сети гуляют тысячи картинок. Мемы рождаются и умирают за сутки. А работы Иванова живут годами. Они кочуют с сайта на сайт, из паблика в паблик. Почему?
Потому что он не гнался за «актуалочкой». Он не рисовал карикатуры на конкретного политика, который завтра забудется. Он рисовал типажи. Жадность, глупость, лень, хитрость — эти ребята с нами навсегда, при любой власти и любом курсе доллара.
Его стиль невозможно спутать. Этот строгий, почти чертёжный штрих. Этот фирменный автограф «VOVA», написанный так, будто это логотип строительной фирмы. В этом была какая-то надежность. Ты знал: если видишь эту подпись, сейчас будет не просто «гы-гы», а умная усмешка.
Мне кажется, его сила была в том, что он уважал зрителя. Он не разжевывал шутку, не клал её в рот. Он давал нам возможность додумать, сопоставить. Это интеллектуальное партнерство между художником и зрителем.