— Мам, я уволилась с завода. Ухожу в дизайнеры.
Нина Сергеевна замерла с половником над кастрюлей. Капли щей упали на плиту, зашипели. Она медленно поставила половник на стол, вытерла руки о фартук.
— Как уволилась? — голос прозвучал глухо. — Настя, ты понимаешь, что говоришь?
Дочь сидела на краешке табуретки, теребила ремешок сумки. Двадцать шесть лет, а все равно съеживается, когда мать повышает голос.
— Мам, я три года отработала инженером. Ненавижу эти чертежи, совещания, начальника Петровича...
— Зато стабильность! — Нина Сергеевна схватилась за спинку стула. — Белая зарплата, соцпакет, отпуск. Мы с отцом столько сил положили, чтобы ты институт закончила!
— Я не просила вас об этом.
Слова повисли в воздухе. Часы на стене отсчитывали секунды — подарок, еще со свадьбы, сорок два года идут.
Нина Сергеевна опустилась на стул. Перед глазами всплыли картинки: Настя в первом классе с огромным портфелем, Настя приносит красный диплом, Настя в белой каске на заводе — фотография в рамке на серванте.
— Дизайнеры... — она покачала головой. — Это же несерьезно. Картинки рисовать. За копейки.
— Мне предложили проект. Хороший. Дистанционно можно работать.
— Дистанционно, — повторила Нина Сергеевна, будто пробовала на вкус незнакомое слово. — А если обманут? Если не заплатят?
Настя встала, взяла сумку.
— Приеду в воскресенье, мам. Поговорим спокойно.
Дверь закрылась тихо. Нина Сергеевна так и осталась сидеть за столом. Щи на плите давно остыли.
Спать не могла. Лежала и считала — сколько денег они с Виктором вложили в Настино образование. Репетиторы по математике и физике, подготовительные курсы при институте, общежитие пять лет. Виктор тогда на двух работах вкалывал.
Утром позвонила мужу на работу.
— Вить, ты слышал? Она с завода ушла.
— Слышал, — голос у Виктора был усталый. — Вчера сказала.
— И что ты молчишь?! Надо поговорить с ней!
— Наташ, ей двадцать шесть. Взрослый человек.
— Взрослый человек глупости делает! В дизайнеры, представляешь? Картинки какие-то. Сидеть будет без копейки!
Виктор помолчал.
— Может, ей так лучше?
— Как лучше? — Нина Сергеевна почувствовала, что начинает кипеть. — Мы всю жизнь для нее, а она...
— Поговорим дома, — оборвал муж. — Мне на смену пора.
Нина Сергеевна швырнула телефон на диван. В окно было видно, как соседка Клавдия развешивает белье. У Клавдии сын врачом работает, в областной больнице. Приличная профессия, не то что эти дизайнеры.
На кухне убрала вчерашние щи в холодильник. Настя их не попробовала даже.
В пятницу приехала Ленка, соседка по площадке. Притащила торт, села за стол.
— Нин, чего такая мрачная? Заболела?
— Да хуже, — Нина Сергеевна заварила чай. — Настька с ума сошла. С завода уволилась, в какие-то дизайнеры подалась.
Ленка откусила кусок торта, задумчиво прожевала.
— А может, правильно делает?
— Ты о чем?
— Нин, ну посмотри на нее. Она же последние три года как зомби ходила. Приедет к тебе — глаза пустые, улыбается через силу.
Нина Сергеевна поставила чашку резко, чай плеснул на блюдце.
— Зато зарплата стабильная! Карьера! Мы с Виктором об этом мечтать не могли в ее возрасте!
— А счастливая она? — спросила Ленка тихо.
Вопрос завис. Нина Сергеевна открыла рот, закрыла. Встала, начала собирать крошки со стола.
— Счастье... — пробормотала. — В наше время о счастье не думали. Работали, семью кормили.
— Вот именно, в ваше, — Ленка допила чай. — А у них время другое. Моя Вика тоже намедни заявила — хочу путешествовать. Представляешь? Не замуж, не детей, а путешествовать.
Нина Сергеевна молчала. Ленка вздохнула, взяла сумку.
— Отпусти ее, Нин. Всё равно взрослая уже.
В воскресенье Настя приехала утром. Привезла пирожки с капустой, Нина Сергеевна любила. Села на диван, достала ноутбук.
— Мам, покажу тебе, чем буду заниматься.
Нина Сергеевна вытерла руки о фартук, села рядом настороженно. На экране появились яркие картинки — логотипы, упаковки, какие-то афиши.
— Это я делала, когда еще на заводе работала. По вечерам. Вот этот проект для кафе заказывали, заплатили двадцать тысяч. А вот это для интернет-магазина...
— Двадцать тысяч? — переспросила Нина Сергеевна. — За картинку?
— За фирменный стиль, мам. Это целая система — логотип, визитки, меню, вывеска. Я месяц работала.
Нина Сергеевна смотрела на экран. Картинки и правда красивые, яркие. Но все равно не то что настоящая работа.
— А если заказов не будет?
— Будут. У меня уже два крупных проекта подписаны. Хватит на полгода вперед.
— Хватит, — повторила Нина Сергеевна. — А потом что? Без копейки останешься. Ипотека у тебя, коммуналка...
Настя закрыла ноутбук.
— Мам, на заводе я получала сорок пять тысяч. Сейчас за один проект беру от тридцати. А заказов может быть три-четыре в месяц.
Цифры не укладывались в голове. Нина Сергеевна встала, пошла на кухню греть пирожки.
— Все равно это несерьезно. Сегодня есть, завтра нет. А на заводе — белая зарплата, стаж, пенсия.
— Мам, мне тридцать семь лет до пенсии!
— Как раз и надо копить! Мы с отцом в твоем возрасте уже квартиру купили!
Настя прикусила губу.
— Мам, прекрати.
— Нет, не прекращу! — Нина Сергеевна резко обернулась. — Мы для тебя всю жизнь! Отец надрывался, я на двух ставках пахала, чтобы ты в институт поступила! А ты это всё — в помойку!
— Я не просила вас об этом! — голос Насти сорвался. — Слышишь? Я хотела после школы в художественное поступать. Помнишь, что ты сказала? "Художники на помойке сидят, иди в технический!"
Нина Сергеевна замерла.
— Я всю жизнь делала то, что вы хотели, — продолжала Настя тише. — Институт — ваш выбор. Завод — вы настояли. Даже замуж не вышла, потому что ты Димку не одобрила. Помнишь? "Не те перспективы у парня".
— Я о твоем благе...
— О моем благе или о своих представлениях о нем?
Повисла тишина. Пирожки в духовке начали подгорать, запахло дымом.
Нина Сергеевна механически открыла духовку, достала противень. Пирожки почернели с одной стороны. Она поставила их на стол, села напротив дочери.
— Значит, я всё неправильно делала? — голос дрогнул.
Настя потянулась через стол, взяла мать за руку.
— Нет, мам. Ты делала как лучше. Как понимала. Но это твоя жизнь была, твой опыт. А у меня — своя.
Нина Сергеевна смотрела на их сцепленные руки. Настины пальцы тонкие, длинные — в отца. На безымянном пальце след от кольца, которое она носила год назад. Димка подарил.
— Ты его так и не простила? Димку?
Настя дернула рукой, но мать не отпустила.
— Я не виновата, что он уехал.
— Он звонил мне, — тихо сказала Нина Сергеевна. — Полгода назад. Спрашивал, как ты.
— Что?!
— Он в Москву переехал. Свое дело открыл, IT-компанию. Просил передать номер телефона. Я не дала.
Настя побледнела.
— Почему?
— Потому что он тебя только расстроит! Метался туда-сюда, работу менял, никакой стабильности! А потом бросил бы опять!
— Мам, мне было двадцать четыре года. Я сама могла решить.
Нина Сергеевна отпустила руку дочери, встала. За окном пролетела стайка воробьев, села на козырек соседнего подъезда.
— Я боялась. Боялась, что ты ошибешься. Что будешь мучиться, как я мучилась.
— Как ты мучилась? — Настя встала тоже. — О чем ты?
Нина Сергеевна подошла к серванту, открыла нижний ящик. Достала старую коробку из-под обуви, протянула дочери.
Внутри лежали письма — пожелтевшие конверты с выцветшими марками, открытки, фотография. На фотографии — молодая Нина в летнем платье рядом с парнем в белой рубашке. Оба смеются, море на фоне.
— Кто это? — Настя подняла фотографию.
— Андрей. Мы встречались после училища. Я хотела замуж за него.
— А папа?
— С папой познакомилась позже. Андрей уезжал в Питер, учиться дальше. Звал меня с собой.
Нина Сергеевна взяла одно из писем, провела пальцами по конверту.
— Мама моя устроила скандал. Говорила — бросишь всё, поедешь за ним неизвестно куда, он тебя бросит, останешься ни с чем. Я испугалась. Не поехала.
— И что было дальше?
— Он писал полгода. Просил приехать. Потом перестал. Через год я вышла за отца.
Настя молчала, перебирала письма.
— Ты жалела?
— Каждый день, — просто сказала Нина Сергеевна. — Особенно первые годы. Виктор хороший человек, но... не мой. Мы с ним рядом, но не вместе. Понимаешь?
Настя кивнула.
— Я не хотела, чтобы ты повторила мою ошибку, — продолжала мать. — Поэтому так вцепилась в стабильность. Думала — пусть хоть у дочери всё правильно будет. Зарплата, карьера, квартира. А про счастье... Я забыла, что про счастье тоже надо.
Она села обратно за стол, закрыла лицо руками.
— Прости меня, Настёнка. Я хотела оградить тебя от ошибок. А получилось — не дала тебе пожить.
Настя присела рядом, обняла мать за плечи.
— Мам, не плачь. Я не злюсь. Правда.
— А Димка... Может, позвонить ему? У меня номер остался.
Настя покачала головой.
— Не надо, мам. Если он захочет — найдет сам. Я теперь в соцсетях, не скрываюсь.
Они сидели молча, обнявшись. За окном начинался дождь, капли стучали по подоконнику.
— Покажешь мне свои работы? — спросила Нина Сергеевна. — Нормально покажешь, чтобы я поняла, чем ты будешь заниматься?
Настя улыбнулась, кивнула.
Прошло четыре месяца. Нина Сергеевна поливала цветы на балконе — герань разрослась, надо было пересаживать. Телефон завибрировал — сообщение от Насти.
Фотография. Просторная комната, светлая. У окна стоит большой стол, на нем монитор, планшет для рисования, лампа. На стене — рамки с яркими постерами. В углу кресло-мешок, на подоконнике — кактусы.
"Мам, обустроила рабочее место. Как тебе?"
Нина Сергеевна увеличила фото. На столе, рядом с монитором, стояла старая фотография в рамке — та самая, где Настя с красным дипломом.
Она написала в ответ: "Красиво. Приезжай в субботу, пирогов напеку. Твоих любимых, с яблоками".
Убрала телефон, вернулась к цветам. Из соседней квартиры доносился смех — Клавдия с внуком играла. Сын-врач недавно привез его в гости.
Нина Сергеевна вдруг подумала: а счастлив ли он, этот врач? Или тоже живет по родительскому сценарию?
Вечером позвонил Виктор, сказал, что задержится — авария на участке. Нина Сергеевна разогрела ужин себе одной, включила телевизор. Показывали новости, потом какое-то ток-шоу. Она не слушала.
Открыла нижний ящик серванта, достала коробку из-под обуви. Перебрала письма от Андрея — почерк выцветший, но читается. В последнем письме он писал: "Нина, я не понимаю. Если любишь — будь со мной. Всё остальное решаемо".
Тогда она не поверила. Показалось — наивность, молодость, глупость. А теперь думала: может, и правда было решаемо?
Положила письма обратно, закрыла коробку. Надо будет отдать Насте. Пусть знает, что у матери тоже была своя история. И свои несделанные выборы.
В субботу Настя приехала с молодым человеком. Высокий, в очках, с добрыми глазами. Нина Сергеевна замерла в дверях.
— Мам, познакомься. Это Дима.
Тот самый Дима. Он протянул руку, улыбнулся неуверенно.
— Здравствуйте, Нина Сергеевна.
Она смотрела на него, потом на дочь. Настя стояла рядом с ним, держалась за руку. Глаза светились — так, как не светились последние три года.
— Проходите, — сказала наконец Нина Сергеевна. — Пироги остывают.
За столом Дима рассказывал про свою компанию. Оказалось, они делают сайты и приложения. Настя теперь с ними сотрудничает, делает дизайн.
— У нас полгода как проект запустили, — Дима намазывал масло на хлеб. — Заказов больше, чем успеваем. Настя — лучший дизайнер, с которым я работал.
Настя покраснела, толкнула его локтем.
Нина Сергеевна слушала и думала: вот он сидит, этот парень. Пьет чай, улыбается. Обычный. А она полтора года назад решила за дочь, что он не подходит.
— Дима, — сказала она вдруг. — Ты звонил мне полгода назад.
Он кивнул, серьезно.
— Звонил. Вы не дали номер Насти.
— Знаю. Извини. Я... ошиблась.
Настя взяла мать за руку поверх стола.
— Мам, всё хорошо. Правда.
— Нет, дай скажу, — Нина Сергеевна посмотрела на Диму. — Я думала, что защищаю дочь. А получилось — мешала ей. Прости меня.
Дима улыбнулся.
— Вы хорошая мама. Просто волновались. Это нормально.
После обеда они сидели на кухне втроем. Нина Сергеевна достала коробку с письмами, отдала Насте.
— Почитаешь на досуге. Поймешь, что и у меня была жизнь до вас с отцом.
Настя открыла коробку, увидела фотографию.
— Мам, ты такая молодая здесь...
— Была молодая, — усмехнулась Нина Сергеевна. — А теперь старая и глупая.
— Не глупая, — Настя обняла мать. — Просто боялась. Как все родители.
Вечером, когда они уехали, Нина Сергеевна стояла у окна. Внизу Настя с Димой шли к машине, держась за руки. Он открыл ей дверь, дождался, пока сядет. Обычная бытовая мелочь, а Нина Сергеевне стало тепло на душе.
Позвонил Виктор.
— Как съездили?
— Нормально. Вить, она счастливая. Понимаешь? Впервые за долгое время — счастливая.
Муж помолчал.
— Значит, правильно всё сделала. Отпустила.
Нина Сергеевна легла спать поздно. Лежала, смотрела в потолок. Думала про Настю, про Диму, про свои письма от Андрея. Про то, сколько жизней мы не проживаем, потому что боимся. Потому что кто-то решил за нас. Или мы решили за кого-то.
Заснула только под утро. Снилось море, белая рубашка, смех. И мысль — единственная, ясная: надо было ехать тогда. Надо было рискнуть.
Проснулась от сообщения. Настя прислала фото — букет из ромашек на ее рабочем столе.
"Дима подарил. Говорит, спасибо, что ты дала нам второй шанс".
Нина Сергеевна улыбнулась, написала: "Это вы сами. Я просто перестала мешать".
Встала, открыла окно. За окном весна — голуби воркуют, где-то играют дети. Жизнь продолжается. У каждого своя. И это нормально.
Вопросы для размышления:
- Нина Сергеевна отказалась от своей любви из-за страха и теперь проецирует этот страх на дочь. Можем ли мы на самом деле защитить своих детей от ошибок, или мы лишь мешаем им получить собственный опыт, который им необходим для взросления?
- В рассказе обе женщины — и мать, и дочь — долгое время жили не своей жизнью, подчиняясь чужим ожиданиям. Как вы думаете, почему человеку бывает проще прожить чужой сценарий, чем рискнуть и выбрать свой путь, даже если текущая жизнь не приносит счастья?
Советую к прочтению:
