Звонок раздался поздним вечером, когда я уже собиралась ложиться спать. Незнакомый номер высветился на экране.
— Алло?
— Добрый вечер. Беспокоит нотариус Игорь Сергеевич из конторы «Фемида». Вы Ольга Владимировна Краснова?
— Да, это я.
— Дело в том, что Нина Петровна Краснова оставила для вас кое-что. Не могли бы вы подъехать к нам в офис в ближайшие дни?
Я почувствовала, как напряглись мышцы на лице. Нина Петровна. Свекровь, с которой у нас был лишь один разговор за всё время — когда мы с Андреем объявили о свадьбе. Тогда она посмотрела на меня долгим взглядом и сказала: «Увидим, насколько ты окажешься крепким орешком». Больше друг слов между нами не было.
На следующий день я стояла перед кабинетом нотариуса, нервно теребя ремешок сумки. Игорь Сергеевич оказался мужчиной лет пятидесяти с аккуратной бородкой и проницательным взглядом.
— Присаживайтесь, пожалуйста, — он указал на кресло напротив. — Нина Петровна составила завещание три месяца назад. Основная часть имущества — квартира, вклады — отошла её племяннице Марине. Но для вас она приготовила нечто особенное.
Он достал из папки небольшой конверт кремового цвета и протянул мне. Конверт был запечатан красным сургучом, что показалось мне странно старомодным. На нём значилось моё имя, выведенное твёрдым почерком.
— Ещё она просила передать, — нотариус заглянул в бумаги, — что сожалеет о многом.
Я взяла конверт и почувствовала внутри что-то тяжёлое. Вскрывать его при постороннем человеке не хотелось.
Дома я налила себе бокал вина и расположилась на диване. Аккуратно поддела сургуч ножом. Внутри оказался старинный латунный ключ на потемневшей цепочке и сложенный вчетверо листок бумаги. Развернув его, я увидела короткое послание:
«Приходи одна. Среда, пятнадцать ноль-ноль. Улица Гоголя, двенадцать, квартира восемь. Не бери никого с собой. Прости за всё, что было. Н.П.»
Я перечитала записку несколько раз, пытаясь понять, что это может означать. Зачем свекровь, которая едва удостаивала меня взглядом на семейных праздниках, оставляет мне ключ от какой-то квартиры? И почему именно среда, именно три часа дня?
Андрей погиб шесть лет назад. Пьяный водитель выехал на встречную полосу — мой муж не успел среагировать. После похорон Нина Петровна стала ещё более замкнутой. На поминках она сидела прямая, как струна, не проронив ни слезинки. Я пыталась подойти, но она отвернулась. С тех пор мы не виделись.
Всю неделю я не могла думать ни о чём другом. Лена, моя коллега, заметила, что я рассеянна.
— Что-то случилось? — спросила она за обедом.
Я рассказала про ключ и загадочную записку.
— А может, это какая-то ловушка? — Лена нахмурилась. — Мало ли, вдруг там долги или неприятности.
— Не знаю, — призналась я. — Но она написала «прости». Это первое человеческое слово от неё за двенадцать лет знакомства.
В среду я вышла с работы пораньше, сославшись на плохое самочувствие. К половине третьего уже подъезжала к нужному адресу. Дом оказался типовой пятиэтажкой сталинской постройки с широкими окнами и лепниной на фасаде. Подъезд пах свежей краской.
Я поднялась на второй этаж. У двери квартиры восемь остановилась, прислушиваясь. Тишина. Ключ повернулся в замке с тихим щелчком.
То, что я увидела, заставило меня замереть на пороге.
Квартира была небольшой — тридцать квадратных метров, не больше. Но она вся, от пола до потолка, была посвящена Андрею. Стены сплошь увешаны фотографиями разных лет. Андрей-младенец на руках у молодой Нины Петровны. Андрей в школьной форме с портфелем. Андрей на выпускном вечере. Андрей на нашей свадьбе — снимок, о существовании которого я не знала, где он смотрит на меня с такой нежностью, что сердце сжалось.
Я медленно вошла и прикрыла дверь. На подоконнике стояли его школьные кубки по плаванию. На столе — стопка его любимых виниловых пластинок, которые я считала давно выброшенными. На стене — детские рисунки, где корявыми буквами выведено: «Маме от Андрюши».
В углу на стуле лежала его старая джинсовая куртка, та самая, в которой он ходил в университет. Я взяла её, поднесла к лицу — и почувствовала слабый запах его одеколона. Значит, Нина Петровна иногда сбрызгивала её?
На книжной полке обнаружились папки с документами — его дипломные работы, характеристики с работы, грамоты. Всё было подписано и аккуратно разложено по датам. Рядом стояли тетради — я открыла одну. Детский почерк: «Сочинение. Как я провёл лето. Класс 4-Б».
Ноги подкосились, и я опустилась в единственное кресло у окна. На столике рядом лежала общая тетрадь в клетку. Я взяла её дрожащими руками и открыла титульный лист: «Дневник. Начат 3 июня 2018 года».
Это было ровно через неделю после гибели Андрея.
Первая запись начиналась словами: «Сегодня купила эту квартиру. Все деньги от продажи дачи ушли на неё, но мне больше ничего не нужно. Здесь я буду хранить память о сыне. Здесь я смогу быть рядом с ним».
Я листала страницы, не в силах оторваться. Записи шли почти ежедневно.
«Встретила Ольгу сегодня возле поликлиники. Она очень похудела. Хотела подойти, но побоялась. Наверное, она до сих пор злится на меня за то, что я была холодна на похоронах. Но я просто не могла плакать при людях. Если бы я начала, то не смогла бы остановиться».
Ещё одна запись, через несколько месяцев: «Узнала через Тамару Ивановну, что Ольга снова вышла на работу. Молодец, держится. Андрей гордился бы ею. Он всегда говорил, что она самая сильная женщина, которую он знает. Я не верила тогда, считала это влюблённостью. Теперь вижу, что он был прав».
Дальше шли записи о том, как она следила за моей жизнью издалека. Про то, как узнала о повышении на работе. Про то, как видела фотографии внука Серёжи в социальных сетях — я не знала, что у неё вообще есть аккаунт.
«Серёжа пошёл в школу. На фотографии он в форме, с букетом гладиолусов. Вылитый Андрей в этом возрасте. Те же торчащие уши, тот же решительный подбородок. Как же мне хочется увидеть его вживую, обнять, купить ему что-нибудь. Но я не имею права. Я сама отгородилась от них своей гордыней».
Одна из записей особенно поразила меня: «Ольга вчера была на кладбище. Я видела её издали — специально прихожу в другое время, чтобы не встречаться. Она посадила розы на могиле. Белые, любимые Андреем. Я принесла красные, но после того, как увидела белые, забрала свои обратно. Пусть будут только её цветы. Она заслужила это право больше, чем я».
Последние записи были сделаны за две недели до смерти Нины Петровны.
«Врач сказал, что сердце почти не работает. Операцию делать поздно. Остался месяц, может, полтора. Я не боюсь. Устала жить в этой пустоте. Но перед уходом хочу исправить хоть что-то. Оставлю Ольге ключ от этой квартиры. Пусть она знает, что я любила её как дочь, просто не умела это показывать. Пусть знает, что я всегда гордилась тем, как она любила моего мальчика».
Последняя запись: «Оля, если ты читаешь это — прости меня. Прости за холодность, за осуждение, за то, что не приняла тебя сразу. Ты была лучшим, что случилось с Андреем. Он был счастлив с тобой. А я растратила годы на глупую обиду и страх, что ты заберёшь у меня сына. Как же я ошибалась. Всё это — твоё. Приходи сюда, когда будет тяжело. Здесь ты сможешь быть рядом с ним».
Я закрыла тетрадь и разрыдалась. Плакала долго и горько, уткнувшись в колени. Слёзы были одновременно и от боли, и от облегчения. Все эти годы я была уверена, что свекровь меня ненавидела. А она просто боялась потерять сына, не умела делиться любовью.
Когда слёзы иссякли, я встала и ещё раз обошла квартиру. В шкафу обнаружились коробки с письмами — переписка Андрея с матерью времён его учёбы в другом городе. Он писал ей каждую неделю, длинные, подробные письма. Рассказывал про учёбу, друзей, планы на будущее. И про меня — как мы познакомились, как он понял, что влюбился.
Потом я села за стол, открыла тетрадь-дневник на чистой странице и написала:
«Нина Петровна, я прощаю вас. За всё и сразу. Спасибо за этот подарок. Теперь я понимаю, что вы любили так, как умели. Буду приходить сюда каждую среду в три часа. Обещаю. И приведу Серёжу — пусть он узнает, каким был его отец. Ваша Оля».