Это звучит шепотом: «Моя мама всегда говорила, что она эмпат, она все чувствует, ей всем больно. Но жить рядом с ней было так страшно, что легче было не чувствовать ничего». И за этим шепотом обычно стоит целая жизнь ребенка, который вырос рядом с человеком, публично говорящим о своей тонкой душе и ранимости, а дома превращающимся в существо, у которого нет границ, нет ответственности и нет остановки. Внимание! Сегодня мы разбираем сложный случай. Не спешите ругаться. Хотя тема, конечно, острая.
Автор: Екатерина Тур, врач, психосоматолог, специалист по травмирующему детскому опыту
Мы привыкли сочувствовать эмпатам. В соцсетях это почти почетный знак отличия: «я слишком чувствую, мне тяжело в этом мире», «я устаю от чужой боли», «я бедный и несчастный эмпат, который все время все за всех переживает». Это правда может быть о реальной высокой чувствительности, это может быть о травме, о перегрузе нервной системы. Но есть и другая сторона, о которой почти не говорят, потому что она очень неудобна. Это когда человек прикрывается своим «я все чувствую» так, как другие прикрываются «я вспыльчивый по характеру» – чтобы не брать ответственность за то, что он делает с близкими.
Дети таких эмпатов живут в постоянном контакте с чудовищем, и самое тяжелое в этом чудовище то, что оно искренне считает себя хорошим. Оно плачет над постами о жестокости мира, может перевести деньги приюту для животных, написать трогательный текст о том, как важно беречь детскую психику, но при этом дома раз за разом разрушать эту психику у собственных детей. И когда ребенок пытается сказать о своей боли, чудовище обижается: «как ты можешь, я же столько чувствую, я же для вас живу, я же так страдаю».
Темная сторона многих «бедных эмпатов» в том, что их гиперчувствительность направлена не на другого, а на себя. Они болезненно улавливают любой намек на критику, любое охлаждение, любое «ты меня не понимаешь» в свой адрес, но при этом абсолютно глухи к тому, что происходит внутри ребенка. Ребенок плачет – для зрелого взрослого это сигнал «ему плохо, я рядом, я выдержу». Для незрелого эмпата это личное оскорбление: «ты меня расстраиваешь, я так переживаю из-за твоих слез, прекрати немедленно, я не выдерживаю чужой боли».
И тогда ребенок учится не чувствовать. Не потому что он холодный, а потому что в его доме чужая боль была не тем, что требовало поддержки, а тем, что вызывало родительский взрыв. Мать или отец могли сказать: «я так остро чувствую, мне плохо от твоих истерик, ты меня убиваешь, ты мне все нервы сожрала», и маленький человек делал единственный возможный вывод: мои чувства опасны, моя печаль делает из мамы монстра, значит, лучше мне исчезнуть. Так формируется ребенок – выключенный из себя, но включенный в сканирование родителя.
Согласитесь: если бы эмпатия не передавалась также, как и травма, то не было бы столько сверхчувствительных к чужим эмоциям людей.
У детей эмпатов почти всегда потрясающе натренирован радар. Они входят в комнату и за долю секунды считывают, можно ли сегодня дышать. По звуку шагов, по тому, как хлопнула дверь, по тому, как родитель посмотрел на телефон. Они знают, в каком настроении мама придет с работы, еще до того, как она снимет ботинки. Они учатся говорить правильные фразы, угадывать желания, подстраиваться, замораживаться, развлекать, жалеть, утешать – лишь бы не сталкиваться с той версией эмпата, которая теряет контроль.
Парадокс в том, что именно такие родители чаще всего рассказывают миру, насколько они тонко чувствуют чужую боль. Они будут писать посты о токсичных людях, которые не ценят их эмпатию, жаловаться подругам, что перенимают на себя все эмоции окружающих, гордо объяснять детям: «я же так за вас переживаю, я из-за вас ночами не сплю». И в этом предложении главное – не «за вас», а «я». Это не контакт с чувствами ребенка, это театрализованная демонстрация собственной чувствительности. Ребенку в этом спектакле отведена роль вины.
Темная сторона эмпата дома проявляется в бесконечной эмоциональной утечке. Любой конфликт, любая сложность, любая усталость без фильтра сливается на ребенка. Мама может рассказывать о своей депрессии семилетнему сыну как единственному собеседнику, оплакивать на его глазах свою несчастную жизнь, переносить на него свои обиды на партнера, коллег, родителей. Она искренне верит, что делится, потому что «кто еще меня поймет», не замечая, что превращает ребенка в контейнер для мусора своей психики.
В такие моменты дома действительно живет чудовище, только выглядит оно не как крикливый тиран, а как вечно страдающая жертва. Это чудовище никогда не скажет: «я была неправа», «я перегнула», «я не имела права на тебя кричать». Оно скажет другое: «ты же знаешь, как я чувствительна, ты меня довела», «мне так тяжело, у меня и так вся жизнь в руинах, а ты еще со своими претензиями». Ребенок слышит один и тот же посыл: твое право на чувства и границы ничтожно по сравнению с моей ранимостью.
Именно поэтому дети эмпатов часто вырастают людьми с патологической эмпатией – они потрясающе чувствуют чужие состояния, принимают на себя ответственность за все, что происходит в комнате, но не знают, что делать со своими чувствами. Любой намек на собственную злость или усталость вызывает у них стыд: «как я могу злиться, он же страдает», «как я посмела отказать, человек же так чувствует». В отношениях они выбирают тех, кому опять можно все отдавать – эмоционально, материально, телесно – в надежде, что наконец-то кто-то заметит и оценит их способность понимать другого.
Но внутри у них живет тот же самый ужас, что и в детстве – страх, что если сказать "мне больно", на них обрушится лавина: «да как ты можешь, я же столько для тебя». И поэтому в терапии они так часто защищают своих чудовищ: «он не хотел», «она просто очень чувствительная», «у нее было тяжелое детство», «ей и так досталось». За всеми этими «но» прячется простая страшная правда: там, где должен был быть взрослый, который держит, был взрослый, который расползался и впивался в их собственное тело, оставляя без кожи.
Важно разделять. Реальная эмпатия – это способность почувствовать другого и при этом не раствориться в его состоянии, не отменить его границы своими, не сделать свою чувствительность оружием. Настоящий эмпат в контакте с ребенком может заметить: «я сейчас взвинчена, мне нужно время, я не буду на тебя это выливать». Он берет ответственность за свои эмоции, ищет помощь себе, а не делает из ребенка спасательный круг.
То, о чем мы говорим здесь, – это не эмпатия, а эмоциональная незрелость, помноженная на травму и завернутая в красивую упаковку. Это когда человек не умеет регулировать себя и вместо того, чтобы признать: "я не справляюсь", говорит: "я такой чувствительный, вы меня все раните". Дома рядом с ним всегда холодно и страшно, потому что ребенок никогда не знает, в какой момент его родительская ранимость превратится в укус.
Самое разрушительное для детей эмпатов – это путаница ролей. Ребенок учится, что его задача – оберегать взрослого от его же чувств. Не плакать, чтобы не расстроить. Не злиться, чтобы не спровоцировать. Не говорить о своей боли, чтобы не услышать в ответ: «мне от твоих слов еще хуже». И тогда настоящим чудовищем становится не родитель, а собственная чувствительность ребенка – именно ей он начинает бояться любых своих эмоций.
Если вы узнаете здесь свою историю, важно сделать одну вещь, от которой многое зависит – перестать оправдывать монстра его эмпатией. Да, у него могло быть тяжелейшее детство. Да, он мог выгорать, страдать, ломаться. Все это правда. Но это не отменяет вашего права назвать своим именем то, что вы переживали рядом с ним. Вас нельзя было делать психотерапевтом в семь лет. На вас нельзя было сливать взрослую депрессию, вину и стыд. В вашем доме должен был быть тот, кто выдерживает ваши чувства, а не тот, кого ваши чувства добивают.
Это не значит, что нужно немедленно объявить войну родителям. Это значит, что внутри нужно наконец-то встать на сторону ребенка, которым вы были. Сказать себе: «да, рядом со мной было чудовище, даже если оно плакало от сериалов и делало благотворительные репосты. Да, мне пришлось выживать рядом с человеком, который называл себя эмпатом, но не выдерживал мою боль».
И когда эта правда начинает хоть немного укладываться, появляется шанс перестать быть продолжением его сценария. Перестать спасать всех подряд до собственной сухости. Перестать оправдывать тех, кто вас разрушает, фразой "он просто очень чувствительный". Перестать превращать свою ранимость в инструмент самоуничтожения.
Детям эмпатов особенно важно научиться просто, по-человечески задавать себе вопрос: что со мной сейчас, а не что чувствуют все остальные. Мне холодно или жарко, страшно или одиноко, нужно ли мне сейчас отойти в сторону, чтобы не провалиться в чужую бурю. Это не эгоизм, а поздно начавшееся взросление, в котором вы наконец становитесь тем взрослым, которого вам когда-то не хватило.
И, может быть, в какой-то момент вы обнаружите, что рядом с вами больше нет чудовища – не потому что оно изменилось, а потому что вы перестали жить в его логике. Вы научились оставлять другим их чувства и возвращать себе свои. И тогда слово «эмпат» перестанет быть маской для домашнего монстра и станет тем, чем должно быть – способностью быть живым человеком рядом с другим живым человеком, не превращая ни одного из вас в жертву.
А теперь правда: в статье описано пограничное расстройство личности, которое встречается чаще, чем мы могли бы представить. И как бы страшно это ни было, порой в таких монстров превращаются именно патологические эмпаты. Наша задача - никого не обвинять, а разбирать разные темы, чтобы защищать детство.
