Марина давно привыкла быть взрослой за двоих.
Развод случился три года назад — без драматичных тарелок, без «я ухожу навсегда» на пороге, но с этим самым неприятным послевкусием, когда формально всё цивилизованно, а внутри пустота и злость перемешаны так, что не разберёшь, где кончается одно и начинается другое.
Она тянула работу, дом, школу дочери и собственную голову — ту самую, которая по вечерам начинала ворчать: «а ты точно правильно живёшь?»
И, если честно, чаще всего Марина отмахивалась. Не до философии.
Вера у неё была одна — простая, как чайник на плите: если рядом ребёнок, которому ты нужна, значит, надо держаться.
Дочь у неё — Лена — была не «как все». И Марина говорила это без раздражения. Скорее с осторожной гордостью.
Лена была гиком. То есть… Марина сначала думала, что это слово из серии «прилипло и не отлипло», как «хайп» или «кринж», но со временем поняла: это просто про то, что у человека есть миры, которые он любит. И любит по-настоящему, до дрожи.
У Лены были игры, сериалы, аниме, комиксы, «фандомы» и какие-то персонажи с именами, похожими на набор букв и цифр. Она могла часами рассказывать, почему третий сезон испортил линию героя, а потом внезапно ожить, если упоминали косплей.
Косплей Марина поначалу воспринимала особенно настороженно ― не понимала, что это вообще такое. Какой-то маскарад?
Но когда Лена принесла домой первую посылку с париком, аксессуарами и чем-то блестящим, похожим на половину доспеха, и глаза у неё при этом были такие, будто ей подарили собственную планету — Марина решила: ладно. Не понимаю, но поддержу.
— Мам, это не просто «костюм», — говорила Лена, раскладывая детали по кровати. — Это образ. Это как… ну, как роль. Как театр. Ты же понимаешь роль?
Марина понимала роль. Роль она играла всю жизнь. Вопрос только, кто сценарист.
— Понимаю, — сказала она тогда. — Только давай договоримся: ты клеишь, красишь и режешь не на моём кухонном столе.
— Заметано! — радостно отозвалась Лена.
Так у них и жили рядом два мира: Марина — взрослая, земная, с платежками и продуктами, и Лена — со своими героями, фигурками, мерчем и постерами.
Марина иногда заходила в комнату дочери и испытывала лёгкое головокружение: на полках стояли аккуратно расставленные фигурки, на стене висели арты, на столе — коврик с какой-то надписью на английском, а на кровати — огромный плюшевый Йода.
— Ты бы хоть раз книжку обычную почитала, — ворчала Марина по привычке, но без злобы.
Лена поднимала бровь.
— Мам, комиксы — это тоже книжки. И у них есть сценаристы. И художники. И… вообще, это культура.
Марина вздыхала:
— Ладно, культурная. Только пыль вытирай.
И всё.
* * *
В тот день Марина ждала кузину — Ирину. Они не виделись года два, и тут внезапно Ирина написала: «Буду проездом, давай заскочу. И Вадика возьму, он у меня уже большой, ему интересно будет».
Марина удивилась — Ирина никогда не была той, кто «просто заскочу». У Ирины всё обычно было с подтекстом: кто кому должен, кто кого недолюбил, кто как живёт неправильно. Но Марина решила не накручивать: мало ли, может, человек правда соскучился.
Лены дома не было — она ушла к подруге на репетицию, у них скоро фестиваль косплея, готовились. Марина даже порадовалась: Ирина бы вряд ли поняла Ленкины увлечения.
Ирина пришла с пакетом мандаринов, в меховой шапке и с лицом человека, который привык, что его встречают как инспектора.
— Маринка! Ну ты всё такая же. Смотри-ка, похудела.
Марина мысленно закатила глаза. Вот оно — первое, что надо сказать женщине после «привет». Не «как ты», не «как живёшь», а «похудела» или «поправилась». Классика.
— Проходи, — сказала Марина вслух ровно. — Чай будешь?
— Конечно. Я с дороги. А у тебя уютно, — огляделась Ирина, и в этом «уютно» было что-то такое, будто она примеряет квартиру на себя.
Вадик — сын Ирины, лет семи — уже успел снять ботинки, уронить шапку и исчезнуть в глубине коридора.
— Вадик, не бегай! — крикнула Ирина вяло. — Не трогай ничего!
Марина знала этот тон. Он означал: пусть бегает, я потом скажу, что «ой, ну он же ребёнок».
Она поставила чайник, достала печенье. Ирина начала рассказывать про мужа, про работу, про «всё сейчас сложно», при этом одновременно рассматривала кухню так, будто подсчитывала стоимость ремонта.
Марина слушала, поддакивала, но в голове у неё стучало: «Где ребёнок?»
Потом раздался восторженный вопль:
— Мам! Тут такая комната! Там столько игрушек!
Марина вздрогнула.
— Вадик! — резко сказала она. — Вадик, не трогай там ничего, пожалуйста!
Ирина отмахнулась:
— Да ладно тебе, он же ребёнок. Пусть посмотрит.
Марина уже шла по коридору.
Комната Лены была приоткрыта. Вадик стоял у стеллажа и уже держал в руках одну из фигурок — маленькую, но явно не дешёвую, какого-то мужчины с когтями из рук. Лена берегла их как стекло: протирала, переставляла, аккуратно хранила коробки.
— Вадик, положи, пожалуйста, — сказала Марина.
— А почему? — искренне удивился мальчик. — Это же игрушка.
— Это… — Марина вдохнула. — Это коллекция. Это не для игры. Это как… как мамина любимая чашка. Понимаешь?
Вадик нахмурился.
— Но я хочу!
Ирина подошла следом, посмотрела в комнату, ахнула:
— Ого! Да у вас тут целый магазин. Марин, да ты что, реально ей это всё покупаешь?
Марина сжала губы.
— Ну, не все. Лена сама копит, подрабатывает ― рисует в интернете. Что-то я, что-то на карманные, что-то на праздники. Ей это важно.
Ирина подняла фигурку, повертела:
— И что, ты мне хочешь сказать, что это вот… нельзя потрогать? Ребёнку?
— Нельзя, — сказала Марина. — Это не игрушки.
— Ну ты даёшь, — протянула Ирина. — Вот из-за таких родителей дети потом… ну, ты поняла. У неё игрушки дороже людей.
Марина резко посмотрела на неё.
— Не передёргивай. Вадик может посмотреть. Но играть — нет.
Вадик уже потянулся к другой полке.
— Я хочу вот этого! — сказал он. — Дай!
Марина мягко, но уверенно убрала его руку.
— Нет.
Мальчик тут же сделал лицо «сейчас я разревусь». Ирина, конечно, мгновенно включилась:
— Марин, ну чего ты… он же не разобьёт. Он аккуратный мальчик.
Марина знала «аккуратных мальчиков». Они аккуратно ломают, а потом аккуратно говорят: «так получилось».
— Нет, Ира, — сказала она, и голос у неё стал жёстче. — Пусть лучше поиграет в гостиной. Тут — вещи Лены.
Ирина уставилась так, будто Марина отказала ей в займе.
— То есть тебе жалко? — медленно сказала она. — Для ребёнка? Для племянника?
— Мне не жалко, — Марина почувствовала, как у неё начинает дрожать внутри то самое раздражение, которое она обычно глотает. — Мне неприятно, что ты даже не слышишь, что я говорю. Это не игрушки. Это коллекция. Она их бережёт.
Ирина фыркнула:
— Да что ты мне рассказываешь. Коллекция… Ей четырнадцать, она ребёнок. Это игрушки. И вообще — твоя Лена слишком… ну ты понимаешь. Странная эта вся тема. Вон, нормальные девочки маникюр делают.
Марина выпрямилась.
Вот оно. Приехали.
— Ира, — сказала она ровно, но в голосе уже звенело. — Моя дочь нормальная. И она имеет право любить то, что любит. А ты имеешь право этого не понимать. Но ты не имеешь права комментировать это в моем доме.
Ирина округлила глаза:
— Ого. Ты чего так завелась?
— Потому что ты сейчас… — Марина сделала паузу, чтобы не сорваться на крик, но сорвалась. — Потому что ты пришла ко мне в дом, и вместо «привет» начинаешь рассказывать, как мне воспитывать ребёнка, и требовать, чтобы я отдала её вещи твоему сыну, потому что он «хочет». Ты думаешь, что это нормально?
Вадик уже начал ныть:
— Ма-ам! Я хочу!
Ирина раздражённо махнула рукой:
— Ладно. Понятно. С вами всё ясно. Маринка, ты, конечно, стала… какая-то… жёсткая.
— Я стала мамой. И я защищаю своего ребёнка.
Ирина поджала губы, взяла Вадика за руку.
— Пойдём, — сказала она. — Тут нам не рады.
Марина стояла в комнате Лены и слушала их шаги в прихожей. У неё гудело в голове: от напряжения, от злости, от того, что снова пришлось быть «плохой», чтобы просто отстоять то, что важно.
И тут ― снова шаги.
Марина обернулась — и увидела Лену.
Дочь стояла в прихожей, в шапке с ушками, с рюкзаком, и смотрела на мать так, будто впервые увидела её в полной рост.
— Мам… — тихо сказала Лена.
Марина мгновенно почувствовала, как внутри всё смягчилось и одновременно сжалось: она всё слышала.
— Лена… — Марина растерянно улыбнулась. — Ты… давно?
Лена медленно сняла рюкзак, подошла.
— Достаточно, — сказала она.
И вдруг шагнула ближе и обняла её. Крепко. По-настоящему.
Марина на секунду застыла, а потом обняла в ответ — как будто у неё внутри что-то оттаяло.
Лена уткнулась ей в плечо и сказала глухо:
— Спасибо. Спасибо, мам. Ты супер. Лучшая мама в мире.
— Да что ты, Лен? За что ты так? — Марина выдохнула, уже чувствуя, как щиплет глаза.
— За то, что ты… — Лена сглотнула. — Что ты не сказала: «ну ладно, бери, лишь бы не было скандала». Ты же могла. Многие так делают.
Она подняла голову, и глаза у неё были… не детские. Очень взрослые.
— Ты меня защищала. Это… — Лена нервно усмехнулась. — Это так странно. И так круто.
Марина погладила её по волосам.
— Лена, — сказала она тихо. — Это не странно. Это нормально. Это мой долг. И моя любовь.
Лена фыркнула:
— Мама, не начинай, а то я расплачусь.
Марина тоже чуть усмехнулась и вытерла глаза ладонью.
— Ладно. Пойдём чай пить. И расскажешь мне, что я хоть за фигурку тут отвоевала? Это вроде… как его? Доган?
― Логан. Сейчас расскажу.
И пока она болтала, Марина слушала, улыбалась и думала, что все сделала правильно.
Автор: Ирина Илларионова
---
Поглядим - посмотрим
Серега жену свою любил. Не как в кино, конечно, с поцелуями и невероятными кульбитами в постели. Смешно маяться дурью на пятом десятке лет. За двадцать пять лет семейной жизни Лариска стала родным человеком. Роднее матери и сестры! Никуда от нее не деться, и жить без Ларисы невозможно.
Они, конечно, ругались много раз. Живые люди, оба горячие, заводные. Нет-нет, а и разгорится скандальчик. Посуду побьют, тара-рам на весь дом устроят. Потом не разговаривают, а Лариска, змея, себе в тарелку котлет накидает и ужинает в одиночестве. Сергей тоже не лыком шит: обойдусь без твоей стряпни. Банку тушенки вскроет и схряпает в одно лицо. Все равно скучно. Телик включит, начнет ругаться – плеваться, а главной зрительницы нет, головой не кивнет, с мужем не согласится... Вздохнет Сережа, идет мириться. Смотрит, Лариса - навстречу с повинной головой. Обнимутся, посмеются, всплакнут. И снова у них все хорошо.
Лариса за Сережу не волновалась. Уж кто-кто, а мужик у нее дельный, справный и верный. Иногда заносит его, конечно, на проторенную алкашную дорожку. В праздник может перебрать, а то и на три дня загудеть. Беда с этими пьяницами. Лариса настороже: муженек по пьяному делу задиристый как петух, роль Робин-Гуда на себя примеряет и думает, что прав. И нужно за ним, паразитом, следить, как бы с кем не сцепился в борьбе за справедливость.
А потом муженек помирает. Лариса при нем, вроде сестры милосердия. С утра ему серых щей горячих тарелку нальет. Стопочку нацедит. В кровать уложит и морсом отпаивает. К вечеру валерьянки накапает, а ночью, если Серега мается, еще одну стопку даст, чтобы спал лучше. Утром муж, как огурчик. Вот тогда и можно мозги ему прочистить и вспомнить все, что он, собака бешеная, по пьянке вытворял. А пока – ласка и понимание – пусть выздоравливает.
А так, все у них хорошо. Даже не верится. Лариса помнит, как на свадьбе, родственники со стороны невесты за столом сидели все мрачные, как на поминках. Мама изревелась, извелась. У отца желваки ходуном. Брат усмехался и ждал удобного момента, чтобы Сереге втащить по красивой морде. Хорошо, бабка Нина, веселуха, бедовуха, радовалась и даже в пляс пускалась. Ой, спасибо ей, покойнице. Плохо без нее Ларисе было бы.
Сережа в юности был – ах! Мечта любой девчонки! Рост под два метра, плечи широченные, глаза – погибельные, а уж улыбка... Сверкнет он своим пропащим взглядом, блеснет крепкими зубами, на руки подхватит – уговаривать не надо. Сколько у него на руках девиц перебывало – не сосчитать. А этот, неугомонный, счета не знает. В каждой – что-то хорошее и красивое находит. Всех жалел. До Машки косоглазой дошел, и ту не упустил. Характер, — говорил, — у нее замечательный. Маша после Сереги, кстати, замуж выскочила, поверила в себя. Бабы постарше умудрялись парня к себе заманить, хоть на ночку. Некоторые из них, самые ушлые, пытались и на подольше при себе удержать: хороший, работящий, веселый, чем не муж.
В общем, заправским бабником был раньше супруг Ларисы. Разъезжал он по городку на подержанной «Бэхе», парковался на пятачке городской площади, прямо около памятника Ильичу и долго там стоял, с местными братками лениво словами перекидывался. В их делишках участия не принимал, честно на жизнь зарабатывал: время от времени на севера уезжал за длинным рублем и тяжелым долларом. Возвращался и кутил. Гурам, владелец местного бара «Елисей», встречал Серегу чуть ли не с хлебом-солью, девки в самые короткие юбки и самые высокие каблуки облачались, а женатые мужики, уходя в ночную смену, своих благоверных на семь замков запирали.
Лариса ему на глаза нечаянно попалась. Шла себе потихоньку на работу, никого не трогала. Тогда она худенькая была, хорошенькая. Брюки плиссированные, модные. Кофточка грудь выгодно облегала. Симпатичная, не более того. Но вот волосы... Они были гордостью Ларисы. Пушистые и легкие, словно пена морская, белокурые. Лариса прядь на палец накрутит, и остается крутой, золотистый локон. Ей не лень было с вечера всю гриву на бигуди навертеть, а утром «сбрую» снять. Выйдет на улицу – все ахают. Длинные, ниже пояса, кудри, как у сказочной принцессы. Ветерок легкий дунет и треплет сверкающие на солнце локоны. Загляденье!